Сергей Юрьевич Волков 
Пастыри. Последнее желание

Текст предоставлен издательством «Олма» http://www.litres.ru
«Пастыри. Последнее желание»: Олма Медиа Групп; Москва; 2007
ISBN 978-5-373-01574-5
Аннотация

Бывший «афганец» Илья Привалов неожиданно узнал в нищем на церковной паперти своего школьного приятеля Костю Житягина, погибшего год назад в автокатастрофе.
В руки майора Громыко попало письмо, в котором священнослужитель рассказывает некоему историку о сверхъестественных силах, когда-то имевших власть над миром, но оставшихся и ныне, о полулюдях-полубогах.
Ученик средней школы, тихий «ботаник» Митя Филиппов находит в заброшенном подземелье в Терлецком парке странные записи. В них граф Торлецкий повествует о том, как в начале двадцатого века он, будучи членом группы эзотериков, услышал страшное пророчество о будущих катастрофах, ждущих Россию.

Сергей Волков
Пастыри. Последнее желание

Автор выражает благодарность жене Маше и сестре Марине за помощь и поддержку 

Антескриптум

25 февраля 1985 года, приблизительно в полдень, во дворе дома номер восемь на Якиманке был убит профессор кафедры истории средних веков истфака МГУ Иван Николаевич Коробейников. Труп профессора около двух часов пролежал в сугробе за мусорными баками, пока его не обнаружили местные мальчишки.
Все это время участники Всесоюзной межвузовской конференции «Вопросы средневековой истории Западной Европы» тщетно дожидались Ивана Николаевича в конференц-зале университета. Заявленный доклад профессора «Тайные пружины власти в средневековой истории Западной Европы» так и не был прочитан, мало того, сотрудники уголовного розыска выяснили, что черновики, оригинал и три копии доклада, находившиеся в профессорском портфеле, убийца Коробейникова прихватил с собой вместе с портмоне и документами убитого.
В распоряжении следствия оказался лишь клочок бумаги, на котором рукой Ивана Николаевича было написано:

Кто-то безликий дышит в затылок.
Смотрит мне в спину.
Давит на плечи.
Он инспектирует мою душу,
Он контролирует мои речи.
Он изучает мои мысли.
Он считает мою зарплату.
Он закрывает мои глаза,
Он в уши мне набивает вату.
Шепчет во сне: «Замолчи и терпи!
Даже когда не спишь – спи!
Даже когда говоришь – молчи!
Ты – на ветру пламя свечи…
Дуну – останется только дым!»
Проснусь – эхо шорохом злым…

Записка со стихами ввиду явно диссидентского содержания была передана представителям Комитета государственной безопасности.
Вскоре проживающий по соседству с убитым вор-рецидивист Константин Альбертович Маймулов, известный в уголовных кругах как «Костя Май» и задержанный по делу об убийстве профессора Коробейникова, сознался в совершении преступления и показал на допросах, что все бумаги из портфеля он выбросил, а где – не помнит, так как находился в состоянии наркотической ломки, каковая и послужила причиной нападения на первого встречного с целью ограбления.
«Начальник, падлой буду, я ж убивать не хотел! – клялся Костя Май. – Не, ну мокрота – это ж не мой профиль, начальник! Кто ж знал, что этот… терпила доходом окажется. Я еще дома гантелю в рукавицу сунул, ну и тюкнул его сзади по кумполу. А он сразу – тапки в угол…»
В конце марта состоялся суд, на котором Маймулова должны были осудить на двенадцать лет лишения свободы с отбыванием срока в колонии строгого режима. На суде Маймулов неожиданно начал отказываться от своих показаний, изображал искреннее раскаяние и несколько раз порывался рассказать, что напасть на профессора его подговорил «новый знакомец», который «шмаль приносил» и «марфушу заряжал».
Суд, учитывая личность обвиняемого и вновь открывшиеся обстоятельства, отправил дело на дополнительное расследование. Спустя два дня Костя Май был обнаружен мертвым в своей одиночной камере. Судмедэксперт после осмотра тела написал в заключении: «Острая сердечная недостаточность на фоне хронического туберкулеза и наркотической абстиненции».
Дело вскоре сдали в архив.
Над могилой профессора Коробейникова качала тонкими руками-ветками грустная березка, а над страной занималось зарево Перестройки…

Пролог

Malam mortem non facit, nisi quod seguitur mortem
(Зло не в смерти, а в том, что за ней следует). 
Августин Блаженный

Александр Кириллович закрыл щелястую дверь склада, замкнул замок, продел веревочку в проушину и заправил ее в блямбочку с пластилином. Плюнув на печать, он вдавил медный кружок в пластилин, полюбовался четким оттиском бегущих по кругу буковок – «ООО «Тара-Н». Москва. Центральный округ» – и поспешил в контору.
На тарной базе № 3, ныне самостийном ООО «Тара-Н», Александр Кириллович Трофимов проработал без малого лет тридцать. Как пришел в семьдесят пятом после армии, так и остался тут, среди громоздящихся до самого неба ящичных пирамид…
За эти тридцать лет сделал Александр Кириллович впечатляющую карьеру, пройдя путь от простого грузчика до директора, по-новому именующегося «главным менеджером».
Кто-то скажет: «Да подумаешь – тара, херня какая…», а Трофимов в ответ только усмехнется в прокуренные усы. Он на этой херне детей вырастил, выучил, им на квартиры заработал, машину сыну купил недавно. Вот вам и тара, вот вам и херня…
Умеючи и на дерьме миллионерами становятся!
Рассуждая так частью про себя, частью вслух, Александр Кириллович дошел до конторы – одноэтажного белого домика с плоской крышей у самых ворот. Разогнав по домам грузчиков, забивавших уже черт знает какого по счету козла в курилке, Трофимов отправил дежурного охранника осматривать и принимать территорию и склады, зашел в свой кабинет, извлек из холодильника мгновенно запотевшую бутылку, блюдце с нарезанным лимоном и стакан.
– Тага-а-анка, все ночи, полные огня-я-я… – хрипловато запел Александр Кириллович в предвкушении, поставил холодный стакан на стол, отточенным движением набулькал «пять пальцев», подхватил солнечную пластинку лимона…
– Ну, дай бог, чтоб не последняя!
«Пять пальцев» – это был любимый пятничный дозняк Александра Кирилловича. Каждый палец – примерно тридцать грамм, и выходило, что пять пальцев – как раз сто пятьдесят холодной беленькой, без напряга влезающей в один затяжной гулкий глоток.
Мелкими дозами, скажем, по полтинничку, хорошо пить в задушевной компании, за богатым закусками столом, не спеша, с чувством, с толком, с тостами и разговорами. А после трудового дня, в конце недели, важно сразу получить, что называется, эффект – чтобы в желудке взорвалась горячая бомба, а мир вокруг засверкал радужными красками.
Влив в себя водку и зажевав лимоном, Александр Кириллович крякнул, убрал бутылку, стакан и заедку обратно в холодильник, выключил свет и запер кабинет.
Сдав на вахте ключи, Трофимов встал на крыльце родной конторы и огляделся:
– Хор-р-рошо-то как!..
Теплый майский вечер и впрямь был хорош. Шелестели на легком ветерке юными клейкими листочками высоченные тополя, кувыркались в еще не начавшем темнеть голубом небе белые комочки голубей.
– Хм… Виталька, что ли, гоняет? – сам у себя спросил Александр Кириллович и сам же ответил: – Не, наверное, это Баклановские турманы… Точно, его! Вон, на Калитники пошли, до хаты…
Домой Трофимов ходил обычно пешком, благо жил неподалеку, на Смирновке. В непогоду, в дождь или зимнюю метель Александр Трофимович чаще всего выбирал короткую, но скучную дорогу, вдоль железки, мимо серых пятиэтажек и глухих заборов промзоны.
Сегодня же можно было и прогуляться, а заодно расслабиться, подышать свежим воздухом – и нервам полезно, и всему организму в радость. Прогулка тем более была уместна, что впереди ожидались длинные по случаю выпавшего на понедельник Дня Победы выходные, за которые с домашними наобщаться можно выше крыши.
Махнув рукой возвращающемуся охраннику, мол, бывай здоров, Александр Кириллович пересек заставленный машинами двор, обогнул длинный склад и подошел к высокому дощатому забору. Забор этот, построенный, наверное, еще при жизни Иосифа Виссарионовича, казался непреодолимым препятствием – трехметровые некрашеные доски, ржавая колючка поверху. Александр Кириллович усмехнулся, отодвинул висевшую на одном гвозде доску и шагнул в открывшуюся дыру…
За забором начиналось старинное Рогожское кладбище – тенистые аллеи, кресты и пирамидки среди рябинок и зарослей шиповника. Кладбище в старину считалось старообрядческим, тогда же построили здесь на деньги бородатых купцов, осенявших себя двумя перстами, большой Покровский собор, чьи золотые купола проглядывали через переплетение ветвей.
Александр Кириллович никогда не смог бы внятно объяснить, почему ему так нравится ходить через погост. Охватывала его здесь какая-то приятная благодать. Да, именно благодать, вот, пожалуй, наиболее подходящее слово. Ведь не зря пел Высоцкий:

А на кладбище все спокойненько,
Никого и нигде не видать.
Все культурненько и пристойненько,
Исключительная благодать…

Особенно полюбил Трофимов кладбище в последние годы. Москва-столица, город родной, враз сменила и лицо, и одежку, оборотившись вдруг жутковатым монстром, и жить в ней стало для Александра Кирилловича тягостно. Шум, гам, грохот, суета… Как известно, что русскому хорошо, то немцу – смерть. Выходило, что поговорка имела и обратный смысл. Построили наши демократы «типа западный капитализм» в одном отдельно взятом городе – и главный менеджер Трофимов бежал из этого города отдыхать душой на кладбище…
Знакомой до последнего изгиба тропинкой шел Александр Кириллович между старых, заросших могилок. На кладбище было малолюдно и тихо. Щебетали в кронах деревьев птицы, прогрохотал где-то далеко поезд.
У старинного каменного креста с давно стершейся надписью тропинка поворачивала направо, к главной аллее, но Трофимов пошел прямо, туда, где между стволов старых лип угадывался просвет.
Прогалина вывела его на мощенную шестигранной плиткой дорожку, по обе стороны которой высились черные полированные обелиски, блиставшие золотом надписей.
Тут чуть ли не в полном составе упокоилась лет десять назад «Сорочка», или, говоря языком милицейского протокола, «организованная преступная группировка Михаила Сороки».
Дело было шумное: «Сорочка» не поделила чего-то с братвой, ходившей под Бесом – вором в законе Толей Бессоновым. «Бесенята» оказались проворнее да удачливее, и лежит теперь «Сорочка» в земле сырой, а наверху золотом горят на черном лабрадорите незамысловатые, но искренние эпитафии: «От братвы», «Колян, мы отомстим за тебя» и даже: «Когда бы мы ни поднимали с горючей водкою стакан, тебя мы, Леха, не забудем. Навечно с нами ты, братан!»
Прошли годы, канули в небытие и чудом уцелевший Миша Сорока, и Толя Бес, и прочие брателлы, не сумевшие вовремя сменить кожанку на деловой костюм. А аллейка осталась, и поддерживали ее неизвестные никому люди в порядке, ухаживая за могилами и их окрестностями.
В конце аллейки, там, где осталось немного свободного места, со временем стали хоронить новых усопших в борьбе за победу мирового капитала. Последним вечным жителем «сорочинской» дорожки стала в конце февраля Софья Петровна Совенко, больше известная в народе как Сова, дородная владелица сети магазинов одежды и обуви.
Похороны были варварски пышными. Пожилая, в общем-то, коммерсантка, мать троих детей и бабушка шестерых внуков, Софья Петровна завещала похоронить себя под мелодию из фильма «Титаник» и непременно в свадебном платье. Работники кладбища потом рассказывали про два грузовика елового лапника, симфонический оркестр, черные «кадиллаки» и бородатых батюшек в золоченых ризах…
Могучий гранитный обелиск с выгравированным ликом Совы и традиционным «от семьи и друзей» возвышался над соседними памятниками песенным волжским утесом.
Выбравшись на мощеную дорожку, Александр Кириллович не спеша двинулся вперед. Выпитая водка грела тело и душу, настраивая на лирический лад. Он брел, не глядя под ноги, разглядывал памятники и по привычке вслух бормотал себе под нос «про жизнь»:
– Вовке надо позвонить, как он там, в Америке этой… Вот не жилось дураку дома… Томка, дура, все ревет по ночам, думает, я не вижу. Ярька, гад такой, тоже лыжи навострил… Говорил же: «Сынок, женись на Полине, будешь, как сыр в масле!» Нет, бизнес ему подавай… Бизнес, бизнес, охренели все уже с этим бизнесом… Все через жопу стало, все не полюдски! Попросил: «Сынок, купи кассету „Владимирский централ“!» Нет, он из этого гребаного Интернета скачал. «На, папа, диск!» И куда я этот диск, в задницу засуну? Раньше музыку слушали, теперь качают… Как говно из люка, бля!
Александр Кириллович сам не заметил, как распалился не на шутку. Настроение стремительно портилось, и, словно в унисон, начала портиться погода – небо заволокло невесть откуда набежавшими тучами, заметно потемнело, сырой знобкий ветерок зашелестел листвой, потащил по дорожке мусор, качнул темно-зеленый можжевельник у могил братвы…
– Ипона мать! – выругался Трофимов, останавливаясь. Ему вдруг стало тревожно, заныло сердце, ноги ослабли, захотелось прилечь, закрыть глаза, укрыться теплым пледом, спрятаться…
Ветер усилился. Огромные тополя закачались, вниз с шорохом полетели бордовые, похожие на тропических толстых гусениц, сережки. Небо совсем потемнело, как будто на кладбище опускалась огромная свинцовая плита…
– Надо было через главную идти… – проворчал Александр Кириллович, поворачиваясь, и тут до его ушей донеслись странные звуки: словно несколько десятков бусин запрыгали по камням. Вскоре к цокоту прибавился и глухой топоток. Трофимов обернулся, и тут страх, что называется, взял его за горло: прямо на него, стуча когтями, по дорожке неслась стая лохматых кладбищенских собак.
Псы мчались без обычного лая, молча, вздыбив шерсть, вывалив алые языки, и даже с тридцати шагов Александр Кириллович разглядел, что глаза несчастных животных выпучены от ужаса.
– О, бля… Это еще что?! – Трофимов хмыкнул, посторонился, уступая собакам дорогу, глянул в конец аллейки и вздрогнул! Там, откуда очертя голову убежали не боявшиеся ни черта, ни голодного бомжа кладбищенские псы, стоял, широко расставив ноги, какой-то человек в черном пальто и шляпе. Стоял и смотрел, причем даже на таком расстоянии Александр Кириллович почувствовал его недобрый, тяжелый взгляд…
Вдруг незнакомец сделал шаг в сторону и мгновенно исчез за кустами сирени. Это было как в кино: есть человек и нет человека…
У Александра Кирилловича перехватило горло, кровь запульсировала в висках. От этого закружилась голова, по спине поползли мурашки. Собаки поравнялись с ним, и крайняя, облезлая пегая шавка, бросила полный дикого ужаса взгляд на Трофимова. Это стало последней каплей – Александр Кириллович нелепо вскрикнул и тоже бросился бежать, не разбирая дороги…
Ветви хлестали его по лицу, на дороге постоянно возникали оградки, могильные плиты и кресты. Под ногами чавкала сырая прошлогодняя листва, ветер толкал в спину, а страх стал настолько сильным, что Александр Кириллович не смел даже обернуться. Остановился он как-то вдруг. Тяжело дыша, ухватился за крашенную серебрянкой пику оградки, огляделся, пытаясь протолкнуть вставший в горле тугой комок.
Кладбище тонуло в сумерках. Свистел меж крестов ветер, качались деревья. Александр Кириллович поднял голову – и заплакал в голос: верхушки тополей скрылись в чернильной мгле, и мгла эта опускалась все ниже и ниже.
Вновь рванувшись вперед, Трофимов отчаянно понесся сквозь погост, остатками разума понимая – сколько бы он ни бежал, все равно когда-нибудь кладбище кончится…
Когда заляпанные грязью ботинки застучали по твердой поверхности, Александр Кириллович понял, что спасен – он на главной аллее. Сумерки сгустились настолько, что дальше вытянутой руки все тонуло во мраке, и Трофимов пошел наугад, вглядываясь себе под ноги, чтобы не сбиться с дороги.
Ошибка открылась слишком поздно… Неожиданно все вокруг озарилось мертвенным синеватым светом, какой бывает от сварки, и Александр Кириллович увидел, что стоит он в самом конце все той же мощенной шестигранной плиткой дорожки, вокруг тихонько колышется можжевельник, а прямо перед ним, у края разрытой могилы Софьи Петровны Совенко возвышается незнакомец в черном пальто, нежно обнимающий пошатывающуюся бледную толстуху в свадебном платье.
Александр Кириллович отчаянно, по-звериному закричал, зажимая глаза руками, и крику его тут же ответили громким карканьем серые московские вороны…

* * *

– Проходите, Тамара Ивановна, присаживайтесь, – молодой врач любезно улыбнулся, указывая заплаканной седой женщине на стул, кивнул усатому капитану, мол, прошу. Тот поправил фуражку и заговорил:
– Итак, ваш муж, Трофимов Александр Кириллович, пропал в пятницу, шестого мая, в районе Рогожского кладбища?
– Да, – одними губами прошептала женщина, утвердительно кивнув.
– Э-э-э… Девятого мая, в День Победы, работники кладбища обнаружили в заброшенном склепе некоего гражданина без документов, но не похожего на бомжа. Им сразу стало понятно, что это – наш, так сказать, клиент. Но оказалось, что тут случай, так сказать, медицинский…
Врач кивнул и подхватил:
– Действительно, психика больного подверглась какому-то очень сильному эмоциональному шоку, после которого он впал в прострацию. Поскольку вы обратились с заявлением о пропаже мужа в милицию, а они, в свою очередь, разослали ориентировку по моргам и больницам, я сейчас попрошу привезти этого гражданина сюда для опознания.
Врач нажал кнопку вызова. Спустя пять минут железная дверь загремела, и два дюжих санитара ввели в кабинет лысоватого невысокого мужчину в застиранной пижаме. Мужчина невидяще смотрел в одну точку и безостановочно бормотал себе под нос:
– Сова разжмурилась… Сова разжмурилась… Сова разжмурилась…
– Тамара Ивановна, посмотрите… – начал было капитан, но женщина перебила его, с протяжным криком бросившись к своему пропавшему мужу:
– Саша! Сашенька-а-а…

Глава первая

В детстве Илья не любил осень, зато очень любил весну. Конечно же, дело было вовсе не в банальном природопробуждении, да и какая в Москве может быть природа? Так, симуляция одна – чахлый скверик, тухлый прудик…
Нет, тогда, в детстве, весна для него, как и для миллионов пацанов и девчонок, в первую очередь означала: все, учебе – конец, и на носу – вовсе не веснушки, а каникулы!
Эх, время-времечко… До сих пор Илья с какой-то щемящей тоской вспоминал ту пору, и в памяти всегда всплывали два детских стишка. Первый, написанный Барто еще чуть ли не до Великой Отечественной:

Весна, весна на улице, весенние деньки!
Как птицы, заливаются трамвайные звонки.
Шумная, веселая, весенняя Москва.
Еще не запыленная зеленая листва!

И второй, уже другого автора, кажется Михаила Яснова. В общем-то, это был даже не стишок, а песенка из мультфильма «Чучело-мяучело»:

Утро начинается, начинается!
Город улыбается, улыбается!
Открываются окошки,
Разбегаются дорожки,
Громко хлопая в ладошки,
Запели громко дети!

Когда детство кончилось, Илья не заметил. Скорее всего, наиболее ярко он ощутил, что все, детства больше нет и никогда не будет, в армии.
Вроде такая же весна, такое же небо и даже тополя у дувалов такие же – с блестящими, словно бы лаковыми, листочками…
Только все дорожки в той забытой всеми богами стране у подножья фантастически красивых гор – кривые…
И окошек в сложенных из камня хижинах нет…
И дети, а также их родители в ладоши хлопают, только когда танцуют сарги, бешеную пляску над телом убитого врага…
А еще эти черноголовые дети не умеют смеяться. Правда, взамен они умеют минировать горные тропы и стрелять из всего, что стреляет. Эхо от выстрелов долго гуляет между скал, а ты уже знаешь – кто-то из пацанов, из тех, с кем еще пару минут назад курил один хабарик на двоих, уткнулся лицом в сухую траву. Все, он – больше не человек, не Вован, не Игоряха, не Санек. Он – «груз 200», похоронка на сероватой бумаге и слезы матери…
И все же, все же, даже если они стреляют в тебя, они – дети, и нет большей несправедливости, чем убитый ясным весенним утром ребенок. Он лежит на желтых камнях, под синим-синим небом, и в глазах его отражаются маленькие белые облачка, похожие на овец, которых он еще вчера гнал с пастбища.
С тех пор Илья возненавидел весну…
Впрочем, это все уже давно в прошлом – и чужие горы, и никелированная длинная «буровская» пуля, пробившая плечо за месяц до дембеля. Самолет, госпиталь, операция, другой госпиталь, еще одна операция и – суровая врачебная космиссия, единодушно вынесшая вердикт: «К строевой службе не годен по состоянию здоровья».
Вернувшись из горной азиатской страны в Москву, Илья вдруг остро ощутил, насколько столица оторвана от остальной России, да и всего мира. И еще он понял, почему ТАМ, на войне, не любят тех, кто родился и жил ТУТ, в Москве. Это как с американцами – вроде и неплохие они люди, однако ненавидят их во всем мире люто. А москвичи, выходило, – это русские американцы, люди добрые, но инфантильные, шумные и бестолковые, сытые и без комплексов.
Для тех, кто не живет, а выживает, нет ничего страшнее человека без комплексов. Это Илья почувствовал, ощутил, впитал в себя. И перестал быть москвичом…
Поддавшись уговорам отца и настоятельным просьбам матери («Ты уж как хочешь, сынок, а без образования сегодня – никуда. Мы люди не богатые, так жизнь сложилась. Так хоть ты карьеру сделай»), Илья поступил в финансово-экономический университет. Не то чтоб он спал и видел себя бухгалтером, просто все равно ему было. Перед глазами еще стояла желтая горная пыль, в ушах еще слышался грохот талибских ДШК, а по ночам снились такие сны, после которых хотелось по неимению огнестрельного оружия просто вскрыть себе вены…
Годы учебы… Наверное, они должны были стать для Ильи если не самыми счастливыми, то, по крайней мере, самыми беззаботными в жизни. Группа подобралась боевая, веселая. Москвичей, ненавистных Илье земляков, раз-два и обчелся. Зато полно уроженцев таких замечательных краев, как Алтай, Урал, Поволжье и прочая Сибирь. Причем парней в группе оказалось вместе с Ильей всего пятеро, а все остальные – девчонки. И не наивные недотроги-школьницы, аленькие цветочки, а лихие девки глубоко за двадцать, уже очень хорошо понимающие, чего они в жизни стоят и хотят.
Как говаривала пермячка Зинка Кочеткова, успевшая до поступления в университет и замужем побывать, и в следственном изоляторе за растрату в магазине, где работала продавщицей, посидеть, – «У нас у всех была своя армия».
Группа дружно гуляла в уютной МФЭУ-шной общаге, где Илья ночевал чуть ли не чаще, чем дома, так же дружно сдавала зачеты и экзамены, щедро делясь друг с другом шпорами и различными хитростями непростого экзаменационного дела.
Но к четвертому курсу боевые подруги озаботились устройством своей личной жизни и по одной начали упархивать в объятия Гименея. Ряды завсегдатаев общажных посиделок стали стремительно редеть, что, в общем-то, было вполне понятно. Какой же здравомыслящий муж станет отпускать свою дражайшую супругу молодого возраста и аппетитной наружности на студенческий гульбарий? Если уж козла в огород не пускают, то лису в курятник – тем более…
Илья тоже попал в поле зрения алчущих семейных уз одногруппниц. Высокая чернявая Лиза, стройная шатенка Даша, спортивная пышка Танечка… Не чувствуя в себе готовности создать и возглавить ячейку общества, Илья отбивался от девушек так самозабвенно и увлеченно, что как-то пропустил момент, когда остался совсем один.
Тогда он сам попытался найти себе если не супругу, то хотя бы герлфренд. Чернобровая Ксюша, которую Илья подцепил на универском вечере выпускников, оказалась разведенной москвичкой без детей и жилищно-материальных проблем. Они встречались два месяца. Чаша терпения Ильи переполнилась после того, как нежащаяся на шелковом белье по окончании зажигательного секса подруга выдала: «Скучно с тобой, Привалов. У тебя, Привалов, нет ни своей квартиры, ни джакузи. А я люблю джакузи… В нем трахаться хорошо, можно пукнуть – и никто не заметит!» Илья молча оделся, вытащил из мобильника симку, выкинул ее в унитаз, спустил воду и ушел от Ксюши навсегда. С тех пор попыток устроить свою личную жизнь он не делал, решив, что все как-нибудь когда-нибудь устроится само собой.
Потом наступила пора специализации, нащупывания путей, по которым предстояло двинуться после окончания универа. Илья, как и большинство однокурсников, давно уже подрабатывал приходящим бухгалтером в нескольких небольших фирмочках, но закидывать удочки в банки и солидные конторы не спешил. Деньги, проводки, платежки, счета, перечисления, нал-безнал – не его все это было, совсем не его. Вот только понял это Илья на пятом курсе. Понял – и загрустил. Загрустил «по полной водочной программе», как грустят русские мужики.
Мать места себе не находила, отец хмурил брови. Пару раз состоялись «мужские разговоры», пару раз были скандалы. Но всему на свете бывает конец, все проходит. Прошло и это…
И вот шагает по Москве без пяти минут бывший студент Илья Привалов, щурится на сентябрьское солнце и радуется, что до весны еще целых полгода. Радости прибавляет и лежащая в кармане зачетка, в которой на последней страничке стоит синий штамп: «Допущен к государственным экзаменам». Все хвосты сданы, все долги розданы, разрешение экзаменационной комиссии получено. Пусть и с запозданием – ах, как некстати он тогда по пьяной лавочке высказал толстопузому декану все, что о нем думает, – но Илья все же вышел на финишную прямую.
Как говорится, мы все учились понемногу, и лишь немногие – помногу…
Пять лет учебы, пять лет, в течение которых он старательно забывал далекую горную страну и ее мертвых детей, – позади. Один рывок, одно последнее усилие и все. Диплом и свобода!
Илья запел про себя: «…Последний бой, он трудный самый!», нырнул в подземный переход, отбил лихую чечетку на ступеньках, миновал стеклянные двери метро и быстро взбежал по лестнице уже на другой стороне проспекта.
До дома оставалось полквартала. Остановившись у ларька, Илья купил сигарет. Из церкви – старинного пятикупольного храма Николы в Хамовниках, всегда поражавшего Илью красивой узорчатой шатровой колокольней, пахнуло воском и ладаном. Многоголосый хор тянул какую-то суровую песнь, и новодельные колокола надтреснуто вторили древнему напеву.
У узорчатой церковной ограды сидели нищие и те, кого в старину называли юродивыми. Проходить мимо них Илья не любил. Ему было стыдно. Стыдно видеть чужое уродство, выставленное напоказ, стыдно, что он не подает им деньги. И подавать тоже было стыдно… Как будто ты должен, но твердо знаешь – этот долг платежом не красен. Понятно, что все это рефлексия, понятно, что почти все они – никакие не несчастные жертвы обстоятельств, а самые что ни на есть профессионалы-побирушки.
Друг Ильи – Зава, Вадик Завадский, социолог-мультиинструменталист, погоняемый исследовательским зудом, однажды угробил целую неделю, изучая московских нищих. Результаты его наблюдений Илью потрясли. Оказалось, что девочка, пронзительно вопящая на весь вагон метро традиционное: «Люди добрые! Сами мы не местные…», имеет с вагона по минимуму пять рублей. За те четыре часа, что Зава ходил за ней, неместная побирушка обошла пятьдесят шесть вагонов.
«За стандартный рабочий день, ну, за восемь часов, она этих вагонов „делает“ как минимум сотню! – возбужденно рассказывал Илье Вадик. – То есть, получается пятьсот рублей в день. Поди плохо для такой соплячки? Зачем ей учиться, зачем профессией овладевать, если она уже больше нас с тобой зашибает? И имей в виду – пять рублей, это я так, самый нижний уровень взял. При мне ей раза четыре по десятке давали, а один мужик полтинник сунул…»
С церковными нищими ситуация оказалась еще более удивительная. Зава торчал возле церкви три с лишним часа, и за это время, по его подсчетам, только одна красномордая бабуля с распухшими ногами в ответ на свое классическое: «Подайте Христа ради!» – получила больше семисот рублей. Каждый входящий и выходящий из церковных ворот кидал в грязную коробочку нищей «денюжку», причем, как правило, бумажную.
Но все же Илья, проходя мимо попрошаек, никак не мог отделаться от неприятного чувства собственной успешности и даже какой-то избранности. Словно бы вот сидит перед ним на паперти пресловутый «русский народ», весь в лохмотьях, дышит перегаром, протягивает грязные заскорузлые ладони, а ты идешь мимо, и у тебя все есть, а у него, народа, нет. И ты – виноват…
Стараясь не смотреть по сторонам, Илья быстрым шагом двинулся в сторону дома, стремясь как можно скорее миновать церковную ограду. Как назло, навстречу валила толпа пассажиров, выгрузившихся из рейсового автобуса, и пришлось лавировать в этой толпе, уворачиваться от энергичных пенсионерок, опоздавших на церковную службу.
– Эй, молодой человек… Ты че толкаешься?! – визгливо возмутилась пожилая дама с объемистой кормой, астматично хватая воздух синими губами, и тут же привычно завопила, размахивая сумочкой. – Понаехали тут в нашу Москву, не пройти, не проехать!..
– Извините… – Илья смутился, агрессивное несправедливое хамство всегда ставило его в тупик. Хорошо жить бегемоту, но не потому, что у него кожа толстая, а потому, что он русского языка не понимает…
Илья крепко стиснул зубы от злости на себя самого, безответного, обошел продолжавшую разоряться тетку, мазнул взглядом по шеренге нищих… И вздрогнул, словно бы ему за шиворот высыпали пригоршню январского снега!
У беленого основания церковной ограды, на пластиковом синем ящике сидел, сгорбив обтянутые грязным полопавшимся пуховиком плечи, Костя Житягин. Костя Рама, одноклассник, друг детства, почти двухметровый молчун, после школы уверенно двинувший в физкультурный институт, закончивший его и, к зависти миллионов болельщиков, устроившийся тренером в спортклуб «Спартак».
И разбившийся на клубном «вольво» в октябре прошлого года…
Илья, очумело тряхнув головой, выбрался из гомонящей толпы. Костя? Жив? Бомжует? Илья остановился, вскрыл купленную пачку сигарет, прикурил и снова бросил взгляд на нищих.
Нет, умом он прекрасно понимал – этого быть не может. Не может, ну, никак. Этот здоровенный и наверняка полупьяный бомж, натянувший опушенный грязным мехом капюшон пуховика чуть не до подбородка, просто похож на Костю. Конечно, просто похож. Бывает же так – фигуры у людей одинаковые. Вон, если сборную по баскетболу со спины рассматривать, там через одного все одинаковые – как фонарные столбы.
Правда, Костя Илье был знаком гораздо лучше, чем какие-то абстрактные баскетболисты. Да чего уж там – Илья знал его всю жизнь, с первого класса. Правда, подружились они в пятом… Или в шестом? Точно, в шестом. Тогда еще по телику фильм «Три мушкетера» показывали, и они, зафанатев, сбегали с уроков, чтобы посмотреть утренний повтор. Зава сказал, что он – Арамис, Илья не без удовольствия стал зваться Атосом, ну, а Косте-Раме пришлось стать Портосом. «А д’Артаньян появится позже!» – решил Зава, когда Портос спросил, почему ему нельзя быть холеричным гасконцем. Так они и дружили до самого выпускного – три мушкетера без д’Артаньяна…
Теперь Арамис-Зава – без пяти минут кандидат социологических наук, Атос-Илья – без пяти минут дипломированный экономист.
А Портос-Костя лежит на Введенском кладбище…
«Чушь! Зачем я тут стою?» – подумал Илья. Но что-то в глубине души мешало ему бросить окурок и просто уйти. Что-то, чему нет названия. Интуиция, что ли? Или просто он перегрелся на майском солнце?
«Так, – сказал себе Илья. – Сейчас я идут обратно к ларьку, покупаю бутылку холодного пива, выпиваю ее, а потом прохожу мимо нищих, заглядываю в лицо этому бомжаре…»
Ему вдруг стало смешно – зачем заглядывать-то? Умер Костя. Трагически погиб в тройной аварии на МКАДе. Илья сам опускал гроб в могилу. Сам бросал горсть земли. Утешал Костину маму – Веру Семеновну. Пил с Костиным отчимом – Виктором Михайловичем, который был, это все знали, для Кости ближе отца. Вместе с Завой помогал ставить памятник…
Вот! Вот почему что-то гложет душу и мешает уйти – никто, ни Илья, ни Зава, ни другие друзья и знакомые Кости не видели его мертвым! После аварии, как сказала им Вера Семеновна, у Кости сильно пострадали лицо, голова, и поэтому хоронили его в закрытом гробу…
«Да, но родители-то видели, – возразил себе Илья. – Видели, когда забирали тело сына из морга… Нет, это – паранойя. Я перенервничал с этими экзаменами, – он постарался успокоиться. – Все-таки надо долбануть пивка и домой, кемарнуть минуток двести».
Вернувшись к ларьку, Илья купил бутылку «Волжского светлого», взялся за железную открывалку, заботливо привязанную ларечницей с внешней стороны.
Чпок! Пшшш! Глотнув, Илья скривился – пиво в ларьке оказалось теплым, несмотря на многообещающую надпись: «Пиво и вода из холодильника».
Теплое пиво – это как песчинка в презервативе. Вроде и удовольствие, а вроде и мазохизм…
Отойдя в сторонку, он, в три глотка влив в себя колючую жидкость, сунул пустую бутылку пасущемуся поодаль мужичку с отсутствующим взглядом профессионального сборщика стеклотары и снова закурил.
Пиво подействовало – глупые мысли куда-то улетучились, на душе стало спокойно и даже весело. Вот теперь можно было пройтись мимо попрошаек, заглянуть на всякий случай под капюшон бомжу в пуховике и двигать домой – от желания завалиться на диван и вздремнуть у Ильи зевотой аж челюсть свело.
Толпа между остановкой и церковными воротами рассосалась. Крайняя нищенка, вся какая-то скукоженная, сморщенная старушка, с надеждой протянула Илье пластиковую плошку:
– Сынок! Дай тебе бог здоровья. Помоги, чем можешь…
Но совесть, в другое время уже изглодавшая бы его изнутри, благополучно утонула в пиве, и Илья даже бровью не повел, шагая мимо ограды.
Несмотря на пиво, одно неудобство, правда, оставалось. Запах. Ужасный, тошнотворный запах давно махнувших на себя людей – смесь аммиака, перепрелого пота, сивухи и помойки. Дядя Ильи – Семен Иванович, профессор Новосибирского университета – утверждал, что вся Москва пропитана этим запахом, называл столицу «Большая Ссычь» и старался пореже бывать в Первопрестольной…
В какой-то момент у Ильи аж в глазах потемнело, а выпитое пиво рванулось наружу. Он ускорил шаг, стараясь дышать ртом. Мимо проплывала нищенская разноголосица:
– Помогите, кто сколько мо-о-о…
– Пода-а-айте-е ра-ади-и…
– Мужчина, имейте милосе-е-е…
– На строительство храма поспособству-у-у…
– Копеечку, не пожалейте копее-е-е…
– На хлебушко, родимы-ы-ы…
– Век молиться за вас-с-с… Сгорбившийся бомж, которого Илья принял за Костю, низким глухим голосом хрипел одно и тоже:
– Подайте… Подайте… Подайте…
И голос был не Костин, и фигура, Илья теперь ясно это видел, тоже мало походила на Костину. Спортсмен Рама – торс, плечи, бицепсы-трицепсы – себя держал в форме, которую ни за полгода, ни за пять лет не потеряешь. Бомжара же сидел оплывшим комом, жутко грязный пуховик сально блестел на солнце.
Да уж, воистину – никто не может сделать из человека скотину, только он сам…
И тем не менее, тем не менее – последняя проверка. Илья сделал шаг в сторону, присел, вроде как завязывая шнурок, и посмотрел бомжу в лицо. Рассмотреть ему удалось до обидного мало. Капюшон давал густую тень, да к тому же бомжара чуть не до самых глаз зарос какими-то буро-зелеными волосами. Землистого цвета нос и подбородок, проглядывающие сквозь растительность, могли принадлежать кому угодно, настолько они оказались грязными и бесформенными.
Илья выпрямился, с облегчением вздохнул – вот дурень-то, напридумывал себе! Нет, все, домой и спать, спать немедленно…
Церковная ограда и нищие остались позади, из переулка повеяло свежим московским ветерком, запах разномастного парфюма и бензина тут же перебил ароматы паперти.
– Ну как, работнички? У-у-у, хреново сёння! Э, говноеды, айда-ка в машину, поедем на Солянку, там дуром подают…
Илья чуть сбавил шаг, обернулся. У шеренги нищих остановилась белая «газель» с расколотой фарой, и разбитной цыганистый мужичок, скаля золотые зубы, жестами приглашал попрошаек в салон.
«Все нищие христарадничают не просто так. Они под «крышами» сидят и за место проценты отстегивают. Бывает, что «крыша» сама возит бригады нищих и рассаживает, где выгоднее. Часто даже жильем обеспечивает – подвалом каким-нибудь или квартирой в ремонтируемом доме», – вспомнил Илья рассказ исследователя московского дна Завы и сообразил: «А это, стало быть, бригадир приехал».
– Э, ну шевелись, доходяги, мать вашу! – золотозубый сплюнул. – Ты, бугаина, че, нюх потерял? Быстрее давай! Или работать не хочешь?
Десяток попрошаек суетливо залезли в «газель», и обращался он теперь к тому самому бомжу, который показался Илье чем-то похожим на Костю.
– Тацито консэнсу… – пробурчал бомж, и его грязная необъятная спина скрылась в чреве «газели».
С грохотом скользнула по полозьям и захлопнулась дверца. Бригадир забрался за руль, микроавтобус натужно взревел и вклинился в поток автомобилей, деловито снующих по проспекту.
А Илья стоял, тупо глядя на синий пластмассовый ящик, стоящий у церковной ограды.
Tacito consensu. С молчаливого согласия. Единственная латинская поговорка, которую знал и любил вставлять к месту и не к месту Костя Житягин…

* * *

– Алло, Зава?
– Да… Кто это?! Илюха, ты?
– Я, я… Спишь, что ли?
– А-а-ага… Всю ночь в Инете просидел, проги качал…Ч-чер-р-рт!
– Чего ты?
– Да зева-а-а-аю я… Что хотел-то?
– Вадик, мне поговорить с тобой нужно.
– Ну давай, завтра пересечемся…
– Нет, мне сегодня надо. Сейчас.
– Илюха, у тебя совесть есть? Я ж тебе русским языком говорю – я ночь не спал…
– Вадик, это касается Кости…
– Какого? Житягина? А что случилось? С родителями что-то? Или на кладбище?
– Короче, я еду к тебе. Все, давай, пока…
– Э-эй! Погоди, Илюха! Илюха! Тьфу ты! Поспал, называется…

* * *

Вадик Завадский никогда в жизни не матерился. И не пил. И не курил. Но если бы кто-то подумал, что Зава – это такой безответный забитый очкастый ботан, сюся-мусюся, то разочарование оказалось бы для этого «кого-то» весьма горьким.
«Всякий разум лишь тогда чего-нибудь стоит, когда умеет защищаться!» – любил повторять Зава перефразированную мысль классика марксизма-ленинизма.
Сам себя Вадик называл «неуправляемый интеллектуал». Что это значило, Илья не совсем понимал, но зато он хорошо знал Арамиса-Заву. Блестящий эрудит, умница, схватывающий на лету то, до чего другие доходили годами – это с одной стороны. Шило в заднице, полнейшая неприспособленность к обыденной жизни, полнейшее наплевательство на общепринятые нормы и правила – это с другой. А были еще и третья, и четвертая, и пятая стороны… Зава был многомудр, как китайский дракон Ху, многолик, как индусский бог Индра, и при этом без рук, как Венера Милосская, без ног, как питон Каа, и без тормозов, как «жигули»-пятерка девяностого года выпуска.
Что интересно, семья Завадских особой интеллектуальностью вроде как и не отличалась – отец Вадика работал слесарем на «Салюте», мать трудилась бухгалтером на суконной фабрике.
Правда, и Борис Сергеевич был не простым слесарем, а каким-то супермастером (Зава любил хвастаться: «Мой папахен – тот самый Гоша из „Москва слезам не верит!“», да и Варвара Олеговна в свободное от работы и семьи время отнюдь не мыльные оперы смотрела, предпочитая им оперы настоящие, классические.
Словом, все семейство Завадских отличалось некой нестандартностью, причем каждый из них и тайно, и явно этой нестандартностью гордился.
От Парка Культуры до Таганки путь недальний – пять остановок на метро. Из Ильи еще не до конца выветрилось пиво, а он уже стоял перед огромным, как Тадж-Махал, сталинским домом на Гончарной улице.
Заспанный Зава встретил друга нытьем – ну вот, что за спешка, вечно ты так, уважать нужно потребности и желания других и все такое прочее…
Илья молча прошел на кухню, налил из чайника в стакан воды, выпил и уселся за стол. Вадик, с удивлением наблюдавший за другом, сел напротив, повертел в руках солонку:
– Ну и?..
– Понимаешь, Вадим… – Илья сглотнул комок в горле. – Вот думай что хочешь, а я сегодня видел Раму… Ну, то есть Костю Житягина. Живого…
– О! – сказал Зава, да так и замер с открытым ртом. Спустя секунд десять рот он закрыл, зато вытаращил глаза. Потом по помятому со сна лицу Вадика пронеслась тень легкого сольного мозгового штурма, и он облегченно вздохнул:
– Тьфу ты, Илюха! Ты пьяный, что ли? Ыы-ы, нажрался на радостях, что последний хвост сдал? Не, ну ты гад!
– Сам ты… – Илья встал, слил из чайника остатки, дернул кадыком, проталкивая отдающую железом воду внутрь, и начал рассказывать…
– …И тут он говорит: «Tacito consensu», садится в «газель», и машина ту-ту. А я, урод, даже номер не запомнил… Ну, вернее, не подумал, что надо его запомнить…
Теперь ошарашенное молчание Завадского длилось куда дольше. Наконец он встал, наполнил многострадальный чайник водой из-под крана, зажег газ, в глубокой задумчивости поставил чайник мимо конфорки и снова опустился на табуретку.
– Ну, чего молчишь? – не выдержал Илья. – Давай говори, опровергай меня, раскладывай по полочкам, бей логикой и интеллектом…
– Вот если бы ты все это рассказал без последней фразы, я бы решил, что тебе просто померещилось…
Зава почесал подбородок, что означало крайнюю степень замешательства. Помолчав, он продолжил:
– С последней фразой твой рассказ приобретает достоверность, но противоречит реальности. Следовательно, я, по идее, должен был бы предположить, что это – шутка. Однако я тебя знаю более чем хорошо, чтобы быть уверенным – ты такими вещами шутить не будешь никогда. Вывод…
Он вновь задумался. Илья хмыкнул, переставил чайник на огонь, глянул в окно – там под голубым сентябрьским небом привычно суетился и шумел город-герой.
– Вывод… – повторил Зава. – Вывод такой: либо ты стал жертвой чьего-то дурацкого розыгрыша, либо… либо то, чего не может быть, все-таки бывает!
– Что бывает?! – вскипел Илья. – Костя умер почти год назад. Умер!
Не обращая на друга никакого внимания, Вадик закатил глаза и забубнил:
– Рассуждаем дальше. Такой злой розыгрыш мог устроить только очень-очень обиженный на тебя человек. Это по первому пункту. Но у тебя, насколько я знаю, врагов нет. Ведь нет?
Илья отрицательно помотал головой – нет.
– Ага. Тогда по второму пункту. Предположим, что Костя выжил во время аварии. Родители ошиблись на опознании, и мы похоронили кого-то другого. Возможен такой вариант?
– Да думал я уже… – протянул Илья, открыл форточку и закурил. – Ну и как ты себе это представляешь? Три машины бьются всмятку. Сразу понаехали менты, спасатели. Скорая, пожарные даже были, я помню, по телевизору же показывали… И что, столько народу не заметили, что Костя жив?
Зава решительно хлопнул ладонью по столу и изрек свою любимую фразу:
– Моделируем ситуацию! Вот смотри: Костю вытаскивают из его этой… как ее, бишь?
– «Вольво», – подсказал Илья.
– Ну да, «вольво». Он – в глубокой коме. Дыхание практически отсутствует, давление сродни атмосферному, пульс не прощупывается, зрачки не реагируют на свет. Что делает врач, у которого рядом еще пять тел лежат? Он констатирует смерть. Тело… Чер-р-рт… Костю увозят на Скорой. Куда?
Илья выпустил облачко сизого дыма в форточку, пожал плечами:
– Ну, не знаю… В больницу, наверное… Или сразу в морг?
– Вот! – Зава торжествующе задрал подбородок. – Помимо врача Скорой, смерть должен засвидетельствовать врач больницы – порядок такой. И только потом – в морг. Идем дальше, тело… Костю кладут на каталку в больничном коридоре, эскулап со Скорой передает дежурному врачу бумажку – неизвестный, документы у ментов, смерть в результате аварии, травмы, не совместимые с жизнью, бла-бла-бла… И уезжает. Как ты думаешь, дежурный врач сразу бросится осматривать покойника?
– Я тебя понял, – кивнул Илья. – Ты хочешь сказать, что Костя ожил, и его забрали в реанимацию…
– А в это время… – подхватил Вадик, – привезли какого-то другого мертвеца. И закатили на то самое место в коридоре, где стояла каталка с Костей!
– Бляха, убедительно!.. А у Кости, допустим, потеря памяти в результате травмы, ну, амнезия. Его вылечили, но он ни хрена не помнит – кто он, откуда, и все такое прочее… – Илья выкинул окурок в форточку и продолжил: – И самое главное – никто его не ищет! Ведь чье-то изуродованное тело уже опознано как Костино, оплакано и похоронено!
– Вот! Вот именно! – Зава вскочил и забегал по просторной кухне. – Ты понимаешь, как все совпадает, а? Я вчера краем глаза в телевизоре увидел: разоблачена шайка-лейка, в которую входили врачи-психиатры и цыгане. Помнишь, я тебе рассказывал, что цыгане традиционно побирушек крышуют! А какой попрошайка самый лучший? Да тот, которому ничего уже и не надо. Аутист, даун и прочее. Вот и сдавали эти люди в белых халатах своих пациентов в аренду цыганам, а те заставляли их милостыню просить…
– Ты хочешь сказать, что Костя мог попасть в психушку?
– А куда он, по-твоему, с амнезией должен был попасть, в Госдуму?!
На какое-то время на кухне воцарилось напряженное молчание. Сипел на плите закипающий чайник, чирикали воробьи на карнизе за окном.
Илья и Вадик переглянулись и одновременно, не сговариваясь, встали.
– Едем?
– Ага… Сейчас, только физию ополосну.
Пока Зава умывался, Илья, чтобы чем-то занять себя, заварил чай, но пить его друзья не стали – гипотетическое чудесное воскрешение погибшего друга подстегивало обоих, заставляя торопиться. К тому же день перевалил за середину, а к вечеру, Илья это хорошо знал, поскольку наблюдал ежедневно, нищие от церкви расползались кто куда.
Первым делом решено было поговорить с завсегдатаями паперти – наверняка кто-нибудь да знал, откуда золотозубый привозил своих бомжей и куда потом увозил.
Они уже спускались по широкой подъездной лестнице, как вдруг Зава хлопнул себя по лбу:
– Балда, я ж ключи от машины забыл!
– Может, лучше на метро? – уныло спросил Илья.
– Да ты что!.. – выпучил глаза Вадик. – Там же…
– Знаю, знаю: темно, страшно и плохо пахнет. Но на твоей дрим-бибике мы час будем ехать.
– Заметь, – Зава торжествующе улыбнулся, – ехать! С комфортом. Перевод слова «дрим-бибика» знаешь? Нет? «Машина-мечта»! То-то…
И он бойко затопал вверх по ступеням.
– В зеркало не забудь посмотреться! – крикнул вслед другу Илья.
– Суеверие – лучший способ оправдания шизофрении, – донеслось в ответ.
Илья махнул рукой и побежал по лестнице вниз.

* * *

Автомобиль Вадима Завадского, он же «троль», он же «боров», он же «дрим-бибика», он же «девочка моя», в зависимости от настроения хозяина – это тема для отдельного романа, причем в стиле черного юмора.
Практически никто из наших соотечественников не знает, что в Бразилии делают машины. Никто не знает, а их делают! И иногда даже продают за границу. Как назвать покупателя продукции бразильского автопрома – любителем экзотики или лохом, это – дело вкуса. Факт в том, что когда Вадик Завадский, учившийся тогда на втором курсе, решил приобрести машину, главными для него были три момента: во-первых, чтобы она ездила, во-вторых, чтобы это был джип, и в третьих, чтобы цена не кусалась, причем совсем.
Купить в Москве джип на ходу по беззубой цене в полторы тысячи зеленых американских денег – это, конечно же, фантастика. Но Зава, как назло, фантастику любил всем сердцем, поэтому за решение поставленной перед самим собой задачи взялся рьяно, с энергией религиозного фанатика.
«Нет таких крепостей, которые не взяли бы большевики!», – заявил он торжественным голосом и для начала объездил все столичные авторынки и десятка полтора автосалонов, в которых торговали подержанными машинами. После вояжа наступило горькое разочарование – Зава понял, что с ценой он промахнулся раза в четыре, естественно в сторону занижения.
Другой бы опустил руки, этими же самыми руками махнул, мол, фиг с ним, и купил сорок первый «москвич»… Но не таков был Вадик Завадский! С головой погрузившись в Интернет, он обшарил все сайты, на которых размещались объявления о продаже автомобилей, и нашел-таки себе машину, отвечающую всем его требованиям.
Тупоносый ярко-желтый джип «Троллер-Т4». На первый взгляд – техника хоть куда. На второй – две двери и пластиковая крыша. При более внимательном изучении выяснилось, что внедорожник создан не где-нибудь, а аж в той самой удивительной стране, где немало Педров и в лесах живет много-много диких обезьян, причем создан давно – в девяносто первом году.
Вадик колебался недолго. Отпрыску нестандартной семьи понравилась нестандартная машина, а цена в тысячу двести баксов стала той соломинкой, которая переломала верблюду сомнения все кости.
Откуда у пожилого кавказца, теперь уже бывшего хозяина джипа, появилось это чудо техники, так навсегда и осталось тайной, покрытой мраком и всякими другими субстанциями. Продавец, вручив Вадику документы и ключи, забрал деньги и исчез навсегда.
Подлянки начали вываливаться из «троллера» буквально на второй же день. Когда Зава пригнал машину в автосервис к знакомым отца, спецы гурьбой высыпали поглазеть на желтого монстра. Глазение, в их понимании, заключалось в обнюхивании, обстукивании и общупывании джипа. Тут и выяснилось, что троллерский двигатель изначально делался под спирт, который в Бразилии заменяет бензин, а уж потом некие умельцы воткнули в него волговский карбюратор, что сказалось и на заводимости, и на мощности машины.
Неприятности на этом не закончились. Мосты джипа дышали на ладан, подвеска сыпалась, как конфетти. Латаная-перелатанная проводка искрила и грозила сжечь автомобиль прямо в момент движения.
«Парень, выкинь ты эту развалюху на хрен!», – посоветовали Заве слесаря, но Вадик уперся: нет, он будет ездить на «троллере», потому что тот ему нравится. Мужики повздыхали, покрутили пальцами у висков, честно предупредили счастливого обладателя «джипа на ходу, недорого», что запчастей к такой технике нет и не бывает, и принялись за дело.
С некоторыми проблемами – плохо закрывающимися дверцами, прогоревшим глушителем, мятым крылом и прочими мелочами – удалось справиться. Все остальное ремонту практически не подлежало, и с тех пор канареечный рыдван Завы вместе с водителем стал любимым объектом насмешек всех друзей, знакомых, родственников, а также жителей соседних домов.
Вот на этом, с позволения сказать, джипе им и предстояло ехать. Илью это обстоятельство не то чтобы смущало, просто он не раз ездил с Вадиком на «троллере» и знал, что капризная бразильская техника ломается всякий раз, когда этого ну никак не ожидаешь, словно бы и впрямь в моторе живут коварные гремлины-латинос.

* * *

Зава выскочил из подъезда, вертя на пальце колечко с ключами. Пикнула сигнализация. Илья влез в салон «троля», самолично обшитый Завой изнутри ковролином, обреченно откинулся на жесткую спинку кресла и ткнул кнопку радио. Из могучих колонок за спиной Ильи послышался грассирующий голос Вертинского:
– …И какая-то женщина с изможденным лицом Целовала покойника в посиневшие губы, И швырнула в священника обручальным кольцом…
– Да что же это такое, а?! – рявкнул Илья, выключая радио. – Что за день сегодня такой? Все одно к одному. Зава, мне это не нравится…
– Нравится, не нравится – это критерии эгоиста, – философски заметил Вадик, вставляя ключ в замок зажигания, расположенный у «троллера» «по-бразильски», снизу, под рулем. – Ты должен сказать так: если несколько снарядов упали в одну воронку, значит, это не просто воронка… да?
– Ну да… – хмыкнул Илья, сгорбился и нетерпеливо постучал костяшками пальцев по крышке бардачка. – Кого ждем-то? Поехали уже…

Глава вторая

Майор Громыко сидел за пустым столом в своем рабочем кабинете и скрипел зубами, злясь на самого себя, весь белый свет вообще и некоторых живущих на этом свете личностей в частности.
Похмелье, ставшее в последние дни непременным спутником майора, стягивало голову раскаленным стальным обручем. Обида, поселившаяся в душе Громыко несколько раньше, побуждала его плюнуть на все, сказаться больным и заняться самолечением по принципу: «Лечи подобное подобным».
Похмелье – как женщина. Можно добиваться ее медленно, со вкусом, то бишь лечить себя пивом, а можно – решительным натиском, сиречь стаканом водки. Но вот беда: и в том, и в другом случае определить норму, превысив которую, ты можешь стать подкаблучником, то есть впасть в запой, – это уже практически высшая математика…
Однако Громыко внутренне уже был готов заняться изучением «королевы всех наук», и только совесть, штука непонятная, но въедливая и голосистая, удерживала майора на рабочем месте да еще и постоянно грызла его изнутри, заставляя страдать.
Собственно, поводов для страданий было больше чем достаточно. Дело в том, что месяц назад Громыко, тогда еще капитан, руководил оперативно-розыскным отделом в ОВД одного из спальных районов Москвы.
Фортуна ли, бес ли искуситель или невероятное стечение обстоятельств оказались тому виной, но только вдруг Громыко и его опера прославились на весь белый свет. Расследуя дело об ограблении квартиры некоего коммерсанта со звучной фамилией Папакерашвили, они неожиданно и совершенно случайно вышли на организованную преступную группу, или, говоря по-русски, банду, занимавшуюся хищениями и скупкой антиквариата с целью его дальнейшей перепродажи за границу.
Мало того, среди участников ОПГ, взятых Громыко и его орлами на свой страх и риск во время сходняка в сауне «Три лебедушки», оказались не только уркаганы старой закалки, не только молодые отмороженные беспредельщики, но и несколько МВД-шных чиновников столичного и федерального уровня, или, говоря современным языком, «оборотней в погонах».
Когда это выяснилось, Громыко понял, что от бесславной отставки, а то и анонимной пули его может спасти только чудо, и чудо это он организовал, вызвав в «Три лебедушки» всех журналистов, до которых сумел дозвониться.
Скандал получился грандиознейший. Журналюги, почуяв мясо, взвыли и вцепились родному ведомству Громыко в филейные части. Министр, по слухам, пообещал ретивого капитана «урыть лично».
Капитан тем временем отправил семью за кордон, к незалежной украинской родне, собрал своих оперов и предложил им пока пожить в здании ОВД «на казарменном положении».
Побушевав с недельку, скандал потихоньку сошел на нет сам собой. К Громыко приехал полковник из Службы собственной безопасности, поблагодарил за рвение и пообещал, что все будет хорошо. Громыко, естественно, не поверил…
Но на следующий день его неожиданно вызвал к себе главный столичный милиционер, вручил именные президентские часы и поздравил с новым назначением. Когда Громыко прочитал приказ, ему вдруг стало нехорошо. В приказе черным по белому значилось, что «…за заслуги в деле охраны правопорядка, за мужество и героизм, проявленные при выявлении и задержании чрезвычайно опасной преступной группы, а также учитывая высокие профессиональные качества, присвоить капитану Н. К. Громыко очередное звание „майор МВД РФ“. Поручить майору Н. К. Громыко создать и возглавить межрайонный отдел по оперативной работе в сфере тяжких и особо тяжких преступлений при УВД города Москвы». Далее в документе стояло число и подпись министра, который, получалось, все же выполнил свою угрозу, причем в самой извращенной форме.
Что такое «межрайонный отдел по оперативной работе в сфере тяжких и особо тяжких преступлений», Громыко понял сразу – сливочная. Не в смысле «сливочная помадка», а в смысле – куда сливают дерьмо. Под дерьмом, само собой, следовало понимать «глушаки», то бишь запутанные, непонятные и не раскрываемые в принципе дела, веригами висящие на районных отделах внутренних дел столицы. Теперь для этих вериг начальство придумало отдельный замечательный крючок. Крючок звали – Николай Кузьмич Громыко…
Вздохнув, майор встал, прошелся по кабинету, посмотрел на свое отражение в висевшем рядом с вешалкой зеркале. Увиденное Громыко не обрадовало. Из зеркала на него глядел грустный красномордый мужик, вызвавший у майора острое желание крепко врезать по этой самой красной морде.
– Ну что, Колян? – сам у себя спросил Громыко. – Хреново тебе? И ведь главное – за что? За что такое? За то, что «спины не гнул, прямым ходил»? Так ведь не я один… Ну, судьба-индейка!
Он замолчал, махнул рукой своему зеркальному визави, вернулся за стол и скомандовал:
– Майор Громыко, мать твою! Приступить к работе!

* * *

– Трищ-м-йор! – в дверь кабинета просунулась голова Яны Коваленковой. – Вы-дело-черно-киллер-ра-прсили…
Яна говорила, как стреляла, – громко и короткими очередями, при этом проглатывая ненужные, по ее мнению, звуки. Громыко поморщился, махнул рукой, мол, давай.
На стол легли две объемные папки. Коваленкова полыхнула синющими глазами и выскочила за дверь. Громыко поморщился вторично – голова просто раскалывалась – и открыл папку.
Дела в новообразованный межрайонный отдел по оперативной работе (который злые языки в управлении тут же окрестили МОР-ом) привезли на третий день. Бронированный КамАЗ заехал во двор, ОМОН выставил оцепление, и несколько опечатанных ящиков перекочевали в ведение Громыко. Коллеги майора постарались на славу, почуяв возможность избавиться от всех «висяков». Чего тут только не было!
Подвальная расчлененка трехлетней давности соседствовала с не менее свежей «заказухой», ограбления обменников летом 1998 года – с серийными убийствами осени 2001-го. И все дела объединяло одно: они были «мертвяками», то бишь расследовать их реально не было никакой возможности…
Но самое печальное – кроме всех этих леденящих кровь и душу криминальных историй, Громыко осчастливили еще и «делом Черного киллера», или, по-простому, «ЧК». Причем едва только майор расписался в получении и совместно с унылыми соратниками принялся разбирать дела, как ему позвонил замминистра и в ультимативной форме сообщил: «Вот все, что получил, н-нах, может в жопу себе засунуть пока, н-нах, а Черного киллера, н-нах, вынь да положь, причем, н-нах, к первому ноября…»
Поначалу громыковцы за работу взялись так рьяно, что сам Громыко в какой-то момент даже поверил, что у них получится выйти на след неуловимого убийцы.
«Дятлы», «барабаны», «сверчки» и «телеграфисты» всех мастей и уровней получили от своих вербовщиков суровую указивку и принялись отрабатывать невеликий казенный кошт изо всех сил, роя носами и прочими частями тела землю и все, что можно рыть.
По мере накопления полученной от осведомителей информации опера занялись ее проверкой. В итоге месяц спустя к двум томам «ЧК-ашного», или, как его еще называли в отделе, «чекистского» дела прибавились лишь несколько листочков, не содержавших ровным счетом никакой новой информации.
Тогда-то Громыко и понял: если он хочет дотянуть до пенсии без инфаркта, необходима постоянная релаксация. Русский народный антидепрессант – штука известная и весьма действенная, вот только побочные эффекты…
Полистав пухлые тома, Громыко отложил их и вытащил из стола два листка бумаги. На первом, рваном и мятом, торопливой рукой было выведено: «Напольный проезд. Гараж. Третий этаж, желез. дверь сбоку. Стучать по ритму фест левел. Чела зовут Джай. Он видел. Письмо у него».
На втором листке ровным почерком Яны Коваленковой значилось:

«Начальнику МОР майору Н. К. Громыко от лейтенанта Я. Л. Коваленковой.

Докладная.
В ходе проведенных мной оперативно-розыскных мероприятий выяснено, что в феврале текущего года группа молодых людей, называющих себя «Банда-Й», занимаясь руф-бордингом, видела объект «ЧК» в момент, когда он покидал через окно номер гостиницы «Вологда», в котором предположительно ранее совершил убийство гражданина Ипатьева П. П. Объект «ЧК», возможно случайно, оставил на крыше письмо, написанное Ипатьевым П. П., но не отправленное. Руф-бордер Джай письмо подобрал и зачем-то хранит. Внештатный сотрудник «Ухо» письменно сообщил, где собирается «Банда-Й». Прошу разрешения на беседу».

Внизу стояло сегодняшнее число и подпись…
Громыко хмыкнул, поморщился от боли в голове, задумчиво ткнул пальцем в кнопку аппарата внутренней связи и сказал, глядя в окно на пивной ларек напротив отдела:
– Яна, скажи Закряжину, пусть возьмет ящик пива, деньги я отдам, и через двадцать минут оба с машиной ждите меня у входа…
– Никкузич-а-куда-едм? – чирикнул селектор.
– Много будешь знать… – Громыко скривился и рявкнул: – Выполнять немедленно!
– Й-й-йес, сэр! – в тон ему завопила лейтенант Коваленкова.
– Распустились, мать-вашу-йоп! – заворчал майор, покосился на отключившийся селектор, удостоверился, что подчиненные его не слышали, и принялся копаться в ключах, выбирая тот, который от сейфа. Что за звери такие – руф-бордеры, он не знал, и поэтому на всякий случай решил взять табельный «макаров», от греха…

* * *

Сержант Виталий Закряжин заложил лихой вираж, «Нива»-длинномер звучно грохотнула на «мертвом полицейском» всеми своими железными костями, и Громыко, в очередной раз скривившись, со словами: «Водила-мудила!» полез через сиденье в багажник.
Там вот уже полчаса услаждало майорский слух звяканьем и бульканьем запотевшее пиво, которое Громыко поначалу решил твердо не трогать до приезда на место. Однако московские дороги, жара и похмелье оказались намного сильнее его хваленой силы воли, и под косым зеркальным взглядом сидевшей спереди Яны Громыко обручальным кольцом вскрыл бутылку и припал к горлышку.
– Пр-р-ри-исплнени-не-пью, а-п-после-р-разгул-ляюсь! – пропела Коваленкова, заплела ноги, обтянутые белоснежными джинсами, в замысловатый крендель, свесила набок русую челку и сквозь нее хитрым глазом посмотрела на майора из-за спинки сиденья.
Этот взгляд – смесь невинности и того, что сама Яна называла «пор-р-нуха», выводил из себя кого угодно. Громыко поперхнулся пивом и погрозил подчиненной пальцем.
– Ой-й, б-юсь-б-юсь! – немедленно отреагировала та, но шальные глаза отвела и, закинув руки за голову, принялась выстукивать какой-то ритм на подголовнике.
– Это и есть… фест левел? – отдышавшись после влитого в себя залпом полулитра пива, спросил Громыко.
– Ага… Хит-гр-ппы-«Клан-ч-тырнадцать»… Пр-рвый-ур-рвень. Рэп. Шняга-к-нешно-но-пр-р-кольно!
– Яна, Яна… – покачал головой стремительно оживающий майор. – Ты же офицер милиции! А выражаешься…
– Свол-лками-жить! – усмехнулась Коваленкова и надвинула бейсболку на глаза.
В милицию Яна попала, в отличие от большинства своих коллег, не случайно. Жила-была в городе Смоленске девочка-припевочка Яночка Коваленкова, рост метр пятьдесят пять, волосы русые, особых примет нет, училась в школе, слушалась папу и маму, занималась спортивной гимнастикой, и к шестнадцати годам самым ярким событием в ее жизни была бронзовая медаль на чемпионате России.
Беда пришла, когда Яна заканчивала выпускной класс. Впереди маячила не только абстрактная взрослая жизнь, но и вполне реальное зачисление в сборную страны.
В то роковое для Яны утро, переменившее всю ее судьбу, в пропахший черемухой майский Смоленск влетел и понесся по кривым древним улочкам черный джип «Юкон». Трое братков в «Юконе» всю дорогу из Минска, где они провернули удачное дело, вернув владельцу несколько фур с оргтехникой, ими же до этого и угнанных, хлестали виски и раздавали встречным гаишникам стодолларовые купюры.
«Говорят, в Смоленске бляди самые дешевые, и – ухх!», – сообщил шкафообразным приятелям водитель, прикладываясь к треугольной бутылке «Гранта». «Ща проверим и заценим», – ответили ему, и джип скинул скорость, выезжая на улицу Дзержинского.
Путанок, дефилирующих у пиццерии «Домино», троица забраковала – страшноваты, а вот на площади Смирнова, у памятника бессмертному Васе Теркину, экипаж «Юкона» пополнился сразу двумя прелестницами в коротышечных юбчонках.
«А я маленькую хочу. Чтобы ростом вот посюда! – сообщил приятелям водитель джипа, рубанув ладонью по желудку. – Маленькие – они шустрые, как электровеники, бля…»
Яна, одетая по случаю черемуховых холодов в дутую куртку и сапожки на каблуках, остановилась у светофора, ожидая, когда загорится зеленый. В конце тренировки Лариса Юрьевна сказала, что документы и представление в спорткомитет уже отправлены, и через месяц, как раз после выпускных экзаменов, должен прийти ответ.
Огромный черный джип с визгом затормозил возле Яны, тонированное стекло опустилось и здоровенные волосатые руки втянули ее в наполненный жеманным хохотом и запахами дешевых духов, смешанных с перегаром, салон…
Домой она вернулась через два дня, в синяках, со сломанной рукой и прокушенными едва не насквозь губами. Отец схватился за двустволку, мать, вся в слезах, бросилась звонить в милицию. Яна села на пол возле входной двери, сгребла разбитыми пальцами со сломанными ногтями с тумбочки карандаш и прямо на обоях записала три цифры и три буквы – номер черного «Юкона»…
Через два месяца она уже сдавала экзамены в Московскую Академию МВД. Тренер Лариса Юрьевна на коленях стояла перед перспективной ученицей, умоляя не делать глупостей. Но Яна только сильнее сжимала губы, тиская в кармане клочок обоев с тремя буквами и тремя цифрами. Улыбаться она снова научилась только на втором курсе…

* * *

К многоярусному гаражу на Напольном проезде «нива» подъехала, когда Громыко допивал вторую бутылку. Машина приткнулась возле железных ворот, ведущих на территорию. Яна, скинув куртку, осталась в одном топике, и сержант Закряжин с трудом отвел взгляд от смуглого пупка, вокруг которого вилась татуированная змейка.
Громыко, закряхтев, выволок из багажника блямкающий ящик. Яна уже стояла возле будки охранника, демонстрируя ему фокус-покус со служебным удостоверением. Красно-розовая бабочка помахала крылышками и канула в карман джинсов.
Охранник, жилистый и небритый, дернулся было к рации, лежащей перед ним на столике, но Громыко, одной рукой прижимая к себе ящик с пивом, другой зацепил черный трещащий пенальчик, перекинул Коваленковой:
– На обратном пути верну. И не дури! – обернувшись, майор крикнул сержанту: – Виталя! Пообщайся пока тут… попристальнее!
Железная дверь, про которую Янин информатор сообщил в записке, обнаружилась в самом конце третьего этажа. Пройдя мимо разномастно пучащих глаза-фары автомобилей, Громыко и Яна остановились возле внушительной воротины из некрашеного железа, щедро разрисованной угловатыми граффити.
– Ы? – вопросительно промычал майор. Яна кивнула.
Из-за двери доносились ритмичная музыка и подростковый ломающийся голос. Оперативники прислушались…

…Я слово беру у Ти-ти-Громилы.
Я утверждаю: рэп – это сила!
Для кого-то смысл лайфа – грин толстая пачка,
Я скажу: жизнь такая – это просто жвачка!
Кто-то скоро, а кто-то чуть позже, – все сдохнут.
Пусть тупые дебилы по офисам сохнут.
Чтоб потом было что нам припомнить на свалке,
Не ленись засадить каждой честной давалке.
Гаджибаса торпеду взорви – это драйв!
Это наша жизнь, это наш лайф!
Й-о! Й-о! Й-о!

– Й-о-о-о!! – завопили в ответ несколько глоток.
– Жизнь нужно прожить так, чтобы потом не было мучительно… – хмыкнул Громыко. Яна принюхалась:
– У-них-днь-тор-рчка! Ну-пшли?
И, не дожидаясь ответа, врезала кроссовкой по железу.
Бум-м-м! – протяжный гул поплыл над рядами машин. Музыка за дверью стала тише, потом изнутри раздалось постукивание: там-там-там, там-та-та…
Яна подхватила ритм, выбив костяшками пальцев продолжение: та-та-та, та-та, там-там, та-та…
– Йо, челы, френды прикаманили! – радостно оповестил своих голос за дверью, и спустя секунду огромный железный лист с грохотом распахнулся.
– А дверь-то – без замка, – удивленно пробормотал Громыко, занося в комнатку, видимо изначально предназначавшуюся под мастерскую, свой ящик.
Сквозь пелену сизого и, судя по запаху, явно не сигаретного дыма, он разглядел здоровенный стол-верстак, сваренный из железных листов, сплошь изрисованные граффити стены, кучу сноубордов, сваленных в углу. На дальнем краю стола сиял всеми цветами радуги большой переносной музыкальный центр, стояло несколько початых бутылок пива и лежала немецкая каска с двумя белыми молниями СС на боку, доверху набитая окурками и мусором.
«Банда-Й» в количестве пяти человек восседала на старом диване, придвинутом к верстаку, и представляла собой весьма колоритную компанию, сплошь увешанную фенечками, завернутую в банданы, сильно татуированную и крепко укуренную. Шестой «чел» стоял возле двери, заторможенно скаля выбитые через один зубы.
– Ну здрассте, граждане… – сообщил несколько опешившим, а может по жизни не отличающимся быстрой реакцией руф-бордерам Громыко, взгромоздил на стол ящик с пивом и уселся на вертящийся стул без спинки, притулившийся сбоку от стола.
– Йо, челы, это нам виндом гарбаджу нагнало? – громко спросил толстомордый парень в непроглядно-черных очках, недоуменно крутя головой.
– Йо, Блинд, пойнтово! – хлопнул его по плечу здоровый руф-бордер в красной майке и, тряхнув копной африканских косичек, воззрился на Громыко мутноватыми глазками:
– Талкайте, черти, какая гнида про берлогу нашу расталила?
– За чертей ответишь? – спокойно спросил майор в ответ, выцепил из ящика бутылку, показательно, зубами отодрал пробку и выплюнул ее в угол:
– Ай-я-яй, ребятушки, как у вас тут… нездорово…
– Варан, а вот такое смейкаешь? – крепко сбитый бордер с голым торсом небрежно оперся рукой об угол стола и вдруг легко закинул себя вверх, крепко впечатав толстые рубчатые подошвы красных кед Bizo в серый бетонный потолок. Застыв в таком положении, он вывернул голову, победно оглядел Яну и майора и спрыгнул на пол.
– Й-о! Й-о! Й-о!! – завопила «Банда-Й», а красномаечник захохотал и прибавил громкость музыкального центра.

– Твоя рожа – как зад,
Твоя баба – зигзаг,
Твои мысли – навоз,
Да и сам ты – то-то-то-то-
тор-моз-з-з! —

проревел аппарат. Бордеры заржали. Громыко хмыкнул, присосался к бутылке и подмигнул Яне – давай!
Улыбнувшись, девушка подошла к столу, грациозно потянулась и не спеша, извиваясь всем телом, сделала стойку на руках, опираясь о железную поверхность ладонями. Замерев, она похлопала в воздухе друг о друга подошвами кроссовок, словно бы поаплодировала сама себе, затем согнулась, как это делают в цирке исполнительницы номера «женщина-змея», и сделала «колечко». Громыко напрягся – ему показалось, что узенький топик сейчас задерется вверх и перед бордерами предстанет во всей красе аппетитный, хотя и небольшой, бюстик его оперативницы. Но чуда не произошло. Яна вдруг рывком перекинула тело, согнула ноги и оказалась сидящей на корточках прямо напротив замерших бордеров.
– Ну что, челы, а вот так слабо? – Яна говорила медленно, не глотая слова, из чего Громыко сделал вывод, что она несколько разозлилась.
– Йо-о-о! – нестройно протянули пораженные парни, потом Блинд спросил:
– Челы, а вы кто?
– А мы как раз гарбаджа и есть. Ты что, и впрямь блиндованный? – удивилась Яна и поводила ладошкой перед лицом бордера.
– Ему скинхеды айзы лазером сценическим выжгли… – сообщил Яне красномаечник и добавил чисто по-русски: – Суки, бля!
– Ребятушки, вы угощайтесь, – Громыко широким жестом обвел рукой с зажатой в ней бутылкой пивной ящик. После того как бордеры достали себе по пиву, майор спросил:
– А кто будет Джай?
– Ну я… – автор акробатического этюда приподнялся. – А чего надо?
– Джай, талкни нам про чела в блэковой клотесе, который файновый леттер полассил… – старательно выговаривая слова, попросила продвинутая Яна, присела на край стола и тоже открыла себе бутылку.
– Э-э-э… Я лучше тачилу задвину… Н у, так изее… И вам п… понятнее будет! – Джай закрыл глаза, ладонью принялся выбивать ритм и неожиданно сыпанул скороговоркой, дергаясь всем телом:

– Джай, руф-бордер, ведет свой рассказ
Про то, как дело было у нас.
Зима уже к фебрари задвигала,
Когда «Банда-Й» по руфам гоняла.
Центр – факовое место, секи, чувак,
Секьюрити чешут – полный голяк,
Но «Банда-Й» нашла файную руфу,
На этой руфе имели мы муву.
Руфа над «Вологдой» – полный флай-флай,
Пентхаузы, тауэрсы – все маздай!
Мы юзали там три часа и торчали,
Вдруг чела в блэкухе залуковали.
Он виндовс покинул и вылез на руфу,
Туда, где имели мы файную муву… Й-о!

– Й-о! Й-о! Й-о! – подхватили бордеры. Джай глотнул пива и продолжил:
– Манги, бордер кулевый, челу кричал:

«Эй, чел блэканутый, сюда как попал?»
Но чел не ответил, ушел на карниз,
Леттер посеял и сам спрыгнул вниз.
Джай леттер поднял и его прочитал,
В нем кто-то кому-то пургу прогонял.
О тайнах эйджовых немало там строчек
Загадок олодовых, крутых заморочек…

Джай неожиданно оборвал свой рэп, открыл глаза и вполне человеческим голосом проговорил:
– Короче, кульное чтиво…
Громыко поставил допитую бутылку под стол, подался вперед:
– Ребятушки… Нам это письмо очень нужно. Тот человек в черном, которого вы видели, – убийца, на нем десяток жизней. А письмо – единственная улика против него…
– Не, ну не квэшенз… – пожал плечами Джай. – Я его, понятно, отсканил – больно кулевый леттер, фэнтезня такая… – Он покрутил рукой в воздухе. – Реальная!
И бордер полез в стол за письмом. Яна тем временем подошла к куче досок для катания, лежащих в углу:
– А как вы летом? Руф – это же крыша, я правильно понимаю? Зимой ясно – снег, лед. А летом?
– Для лета спешельные есть бордеры! – важно сказал красномаечный дредованный Манги, присел над грудой досок, перевернул одну, покрытую длинной пластиковой, жирно блестящей щетиной: – Луукаешь? Чиковое покрытие, слимперяет – во!
И бордер показал Яне большой палец. Коваленкова хмыкнула, тряхнула челкой и снова спросила:
– Ну, а как вы с крыш не вылетаете? Опасно же – фьют и за бортом…
– Мы хуками цепляемся. – Манги выдернул из-под досок несколько выгнутых из железной проволоки крюков. – Скотчем к рукам хуки приматываешь и флай-флай, а на краю хуками за перила – р-раз! И висишь, френдов вайтуешь, пока они тебя не спуляют. Поняла?
Джай тем временем нашел письмо, оказавшееся неожиданно благоразумно упакованным в прозрачную файл-папку, и протянул Громыко:
– Презент. Киллеровых челов – в мазафаку! Й-о?
– Й-о! Й-о! Й-о! – поддержали его бордеры.
– Ну, вот и славненько… – встопорщил в улыбке усы Громыко. – Яна, каманим?
– Тайма давит, – кивнула Коваленкова и на прощание хлопнула рослого Манги по плечу: – Захочу прокатиться – доску дашь?
– Ясное дело… – расплылся тот в рязанской улыбке под африканскими косичками…
На пороге майор обернулся:
– Да, кстати… Ребят, как думаете, он вас видел?
Джай сощурил глаза, потом повернулся к остальным. Молчавший до этого бордер со здоровенной золоченой цепью на шее кивнул:
– Лукал тока в путь. Спикчерил – и гоу-гоу… В машине Громыко некоторое время сидел молча, потом достал письмо, повертел в руках.
– Т-рищ-майор! – выстрелила Яна с переднего сиденья своей привычной скороговоркой. – Ч-тать-счас-б-удм-или?
– Или… – буркнул Громыко. – Ты вот что, полиглотка, расскажи-ка мне, чего этот… чудило нам втирал, что за роман? Я эти бусурманские языки через пять слов на шестой понимаю…
– Э-э-э… Ка-тлись-они-на-кр-ше, гст-ница «Вл-гда»… – начала Яна, но майор замахал на нее руками:
– Так, все, на фиг, на фиг! В письменной форме изложишь. И когда ты выучишься говорить медленно? Я тебя вот к логопеду направлю на месяц…
– Ага, а-с-б-р-дерами-сам-и-грить-б-дешь? – прочирикала лейтенант Коваленкова, откровенно веселясь.
– Все, отставить гульбарий! И чтобы докладная по этой «Банде-Й» сегодня к вечеру была готова, – напустил на себя строгость Громыко. В ответ он услышал уже знакомое:
– Й-й-йес, сэр!

Глава третья

То, что мир, в котором живет и он сам, и вся семья Филипповых, неуютен и равнодушен, Митя понял еще лет пять назад. Но другого-то нет…
Уйти, сбежать, скрыться – некуда. Нет, есть, конечно, один способ, но это уже того… Чересчур, короче.
И тогда Митя придумал: если закрыть глаза и несильно надавить на веки пальцами, то коричневая темнота взорвется ослепительными вспышками, разноцветными сполохами, искорками и сверкающими точками, похожими на махоньких бабочек.
Потом из ниоткуда начнут выплывать пятна – пугающе огромные, вальяжные, похожие на радужных амеб с изрезанными, словно бы пушистыми краями. Тут глаза могут немножко заболеть, но пальцы убирать не надо, потому что все сверкающее и порхающее великолепие вдруг начинает двигаться вокруг одной точки, словно в каком-то калейдоскопе, складываясь в изломанный, очень сложный и причудливый узор.
Вот малюсенькие разноцветные треугольнички, вспыхивая всеми цветами радуги, образуют правильные кольца, вот их прорезают ветвистые молнии, плетущие огненную паутину…
В какой-то миг все замирает, а потом стремительно разлетается мелкими осколками, а в центре появляется белый пульсирующий овал, который Митя про себя назвал Порталом. И Портал этот, как всегда казалось Мите, вел в фантастический и прекрасный мир, где он, Митя Филиппов, был бы смелым и отважным, сильным и честным, находчивым и красивым…
Ну, пусть не красивым, но хотя бы, как говорится, привлекательным. С серыми, нет, лучше – цвета закаленной стали, глазами, жестким волевым подбородком, узкими губами и без этих дурацких прыщей…
Да в конце концов, пусть глаза и губы останутся, как есть, главное, чтобы не было оттопыренных ушей и торчащих во все стороны волос «цвета прелой соломы», как высказался однажды, после долгих раздумий, о Митиной шевелюре школьный остроумец – физрук Пал Иваныч.
Еще в этом волшебном мире все должно быть, как в любимых книжках, – дремучие чащобы с удивительными деревьями и травами, высокие заснеженные горы, водопады, таинственные пещеры, грозные замки. А главное – мудрые маги, прекрасные эльфы, отважные гномы, свирепые драконы, злобные колдуны, мужественные следопыты и суровые воины. Это так круто: битвы, походы, верные друзья, коварные враги…
Не то что эта, реальная жизнь. ТАМ у Мити получалось все, ТАМ он был тем, кем хотел, а не тем, кем приходилось быть…
Конечно, Митин мир, названный им Запорталье, был чем-то похож и на Средиземье, и на Земноморье, и на Эмбер, ну и что с того? Фэнтези Митя любил, и даже сам тайком от всех начал писать роман-эпопею про приключения зеленого эльфа Миттифиэлья – сына короля Карлиэндэля, владыки бескрайних Непроходимых лесов Запорталья. Правда, написаны пока только три странички, но лиха беда – начало!
Больше всего на свете Митя мечтал найти себе друзей, таких же, как он, любителей фэнтези. Эх, если бы был доступен Интернет…
Но отец, полгода назад обнаружив, что любимое чадо сутки напролет зависает в Сети, и отнюдь не на учебно-познавательных сайтах, провел «домашнюю реформу», попросту вытащив из Митиного компа модем. И остался Митя в двадцать первом веке без Интернета…
Обидно, а с отцом не поспоришь, характер тот еще, недаром его в институте называют «наш железный Карл». Карл – такое имя в честь естествоиспытателя Карла Линнея отцу дали бабушка и дедушка, биологи по профессии. Против Ба и Де Митя ничего не имел – они и добрые, и ласковые, и внука, то бишь его, Митю, любят, как говорит мама, «безо всякой меры»… А вот с именем сыну промахнулись. Мало того, что отца на всю жизнь зовут Карл Васильевич, так ведь и Митя получился Дмитрием Карловичем!
А с таким отчеством жить трудно. Как только Митю ни дразнят – и Кар-Карычем, и Карловарычем, и Каркушей, и Карликом… Понятное дело, с теми, кто дразнится, дружбы не получится, а таких – весь класс!
Правда, Ирка Самойлова не дразнилась, но как дружить с девчонкой, да еще и с такой? Ростом Мите по плечо, стекла очков со «Сникерс» толщиной, косички, как у первоклашки… Живет Ирка вместе с мамой в шестом доме. Болеет часто. Еще у них есть собака – восточноевропейская овчарка Гранд. Не модная, не мастино неаполитано какой-нибудь, но умна-а-я-я… Все команды исполняет и даже сумки с покупками за Иркой носит.
Поговорить с Самойкой можно, это да, она все знает, даже в биологии разбирается. Но отец как-то, узрев Митю беседующим с Иркой во дворе, выдал: «О, вот и невеста тебе подрастает!» Само собой, после таких слов Митя старается поменьше общаться с Самойловой… Так что другом Ирку считать ну никак нельзя, а других друзей просто нет.
Слышал Митя, что где-то, не то в Нескучном саду, не то в Битцевском парке, собираются «толкиенутые» – фанаты «Властелина колец» и фэнтези вообще, но как с ними связаться? Поехать в Нескучку и целый день бродить по парку, обращаясь ко всем встречным-поперечным: «А это не вы – любители Толкиена?»
Да даже если бы такой способ и сработал, Митя ни за что бы на это не отважился. Стыдно как-то. Неловко… Обсмеют, а то и по башке надают.
Эх, когда тебе тринадцать лет… Митя вспомнил первые строчки стишка, вычитанного год назад в доступном тогда еще Интернете и почему-то запавшего, как говорится, в душу. Какой-то пацан на сайте «grafomania.ru» написал «под Крылова»:

Когда тебе тринадцать лет,
На лад никак жизнь не идет.
И получается не жизнь, а только мука.
Уроды всякие, родители и школьная наука
Тебя тащить куда-то принялись
И, будто клещи, с трех сторон впились…

Дальше Митя не помнил, да дальше и не надо было. Стих бил в самую десятку: все – и родители, и учителя, и «всякие уроды», то бишь сверстники – что-то хотели от Мити. Одному Мите ничего и ни от кого не было надо…
Впрочем, нет. Стопроцентный пофигизм – это не для Мити. Были у него увлечения – то же фэнтези, а еще…
Во-первых, он с детства, с пяти лет почти, увлекался ботаникой. Причин тому много, но главная – Митины родители, они же предки, шнурки, старики и так далее (в зависимости от Митиного настроения), были, как и Ба с Де, биологами.
Отец, доктор наук в тридцать восемь, занимался генной инженерией, а мама, ботаник, руководила лабораторией адаптации культурных растений Ботанического сада Академии наук. Так что интересы Филиппова-младшего оказались предопределены, по сути, еще до его рождения.
Во-вторых, Митя, помимо ботаники, вот уже год обожал Светку Теплякову. Золотые волосы до плеч, голубые глаза, точеная фигурка – настоящая эльфийская принцесса! Вот только Теплякова, в отличие от ботаники, взаимностью Мите отнюдь не отвечала…
А ведь как было бы здорово пригласить Светку в оранжерею при маминой лаборатории, показать выращенные Митей рододендроны и азалии, циперус и цветущую уже второй год магнолию…
И словно в воображаемых запортальских Непроходимых лесах, бродить с ней, светлой эльфийской принцессой Светилиэль, средь зеленых листьев и ярких цветов, слушать журчание ручьев и пенье птиц…

* * *

– Филиппов! Опять витаешь? – суровый голос математички Натальи Евгеньевны вернул Митю в грустную реальность начала XXI века. Он поспешно отнял пальцы от глаз и вскочил, силясь сквозь застилавшие глаза разноцветные пятна разглядеть строгое лицо классной руководительницы.
– Ну, мечтатель, повтори, что я говорила?
– М-м-м… – Митя беспомощно заозирался, надеясь услышать подсказку. Эх, если бы здесь были верные друзья из его Запорталья, они бы точно не бросили Митю-Миттифиэлья в беде…
Класс тихонько хихикал, потешаясь над бестолково хлопающим глазами Митей. Ирка Самойлова пыталась что-то подсказать, но она сидела через ряд от Мити – разве услышишь?
Кто-то с задних парт запустил в Митю комком жеваной бумаги, попал между лопаток – не больно, но обидно…
– Ну, что же ты мычишь, Филиппов? – Наталья Евгеньевна грозно нахмурилась. – Я диктовала домашнее задание на выходные. Ты записал? Покажи!
Учительница шагнула к Мите, взяла в руки дневник:
– Та-а-ак… Не записал. Ну что с тобой делать, Филиппов? Разве можно быть таким несобранным? Пиши при мне: задание номер 25, 26, 27 и…
Математичка выдержала паузу и торжественно отчеканила:
– И лично для тебя, дополнительно, чтобы впредь был внимательнее – примеры номер 31 и 32!
– Гы! Отгреб Кар-Карыч добавочку! – донесся с задней парты голос Мишгана.
– Калачев! Эт-то что еще за комментарии? Ты как себя ведешь? Так, ты тоже сделаешь к понедельнику дополнительно… задания 33 и 35. Я проверю!
Митя втянул голову в плечи – вот это было уже совсем плохо. Совсем…

* * *

Мишгана – Мишку Калачева – Митя боялся жутко, больше родителей, учителей и высоты.
И не то чтобы Мишган производил впечатление жуткого громилы, скорее наоборот – худой, вертлявый, весь как на шарнирах, он был слабее многих в классе. Тот же Стас Куприянов или Вовка Храмов могли бы уделать Мишгана одной левой.
И до прошлого года ничем таким особенным Мишган не выделялся. Митя жил с ним в одном дворе, знал чуть ли не с детского садика и внимания особого на Мишгана не обращал, потому что он был, как все. Ну, хулиганил по мелочи, так а кто – паинька? Бывало, дрался, но всегда с теми, кто слабее.
Впрочем, нет, если повспоминать, то случались у Мишгана закидоны покруче, чем у других. В третьем классе попался он на том, что стырил у Лизки Болотовской из парты наушники от плейера. На родительском собрании, на которое тогда пригласили и учеников, Мишган рыдал и клялся, что больше не будет. Наврал, конечно, еще дважды ловили потом – в пятом классе ручку стянул многоцветную у «вэшника» Бутикова, а через полгода «чоко-пай» отобрал у второклассника…
Но это так, мелочь. А вот главная неприятная особенность Мишгана, за которую Митя его всегда не любил и даже презирал, – это какая-то странная тяга ко всему запретному, дурному, темному. Как говорил другой Митин сосед – жэковский слесарь и мастер «золотые руки» Олег Тимофеевич: «Мишку дурь как магнитом тянет»…
Выражалась «дурь» по-разному. То Мишган в четвертом классе принес в школу карты с голыми тетками и всем, даже девчонкам, предлагал их купить у него, то ножик с выпрыгивающим лезвием притащил и пугал в туалете малышню…
И все это со словечками всякими, с рассказами про какие-то «понятия», по которым живут «правильные пацаны» и братва. Причем братва – это вообще для Мишгана были чуть ли не самые лучшие люди. «У них все честно, все без байды, без сюсей всяких, – уверенно говорил Мишган. – Виноват, косяк спорол – ответишь. Без судов всяких этих тупых…»
Впрочем, загадка такого «братвового» уклона вскоре выяснилась – оказывается, старший брат Мишгана, Борис Калачев, состоял в какой-то крутой преступной группировке, причем не просто состоял, а верховодил, был в авторитете. Потом он попался и получил шесть лет. Братовы дружки семью своего, как это у них называется, «кореша», не забывали, поддерживали, ну, и младшего Калачева наставляли на «путь истинный».
А год назад Борис вышел – «по амнистяку откинулся», как важно объяснил Мишган. И наступил для вертлявого Митиного одноклассника звездный час.
Нет, Мишган не сразу стал грозой класса, да и всей школы. Все начиналось как-то потихоньку… Вот он, окруженный толпой слушателей, рассказывает про зону и тамошние порядки. Со знанием дела рассказывает, со словечками всякими. Вот в ответ на какой-то вопрос Никиты Куличко дает ему подзатыльник: «Следи за базаром, лошара!» Никита вжимает голову в плечи и молчит. А раньше ведь дал бы в ответ, обязательно бы дал…
Потом у Мишгана появились новые дорогие шмотки и деньги. Брат его, судя по всему, снова возглавил свою группировку, потому как заимел большую черную машину с тонированными стеклами, называемую Мишганом «бэхой».
Стояла черная «бэха» обычно у кафе «Гранада» – дверцы открыты, музыка гремит, рядом ошивается пара крепких мордатых парней. Вскоре по району слушок пополз – все бандиты Восточного округа Москвы выбрали Борьку Калачева своим главным, паханом «по-братвовски». И стал он уже не Борькой, а Калачом – человеком уважаемым и авторитетным.
Ну, а Мишган… Мишган решил, что и ему пора авторитет зарабатывать. Собственными «корешами» он обзавелся моментально, компания сложилась, теплее не придумаешь, – братья Володины, Дыня и Тыква, второгодник Тяпушкин по кличке, понятное дело, Тяпа и Жорка Иголкин, у которого отец – композитор.
А потом был памятный всему классу урок истории. Стоял май, дело шло к концу учебного года. Учитель, Николай Петрович, вызвал Мишгана к доске. Тот встал и, лениво растягивая слова, сообщил, что отвечать не будет – не выучил, некогда было фигней заниматься, матери помогал, она же одна у него, не забыли, нет?
Николай Петрович заводился быстро, потому как предмет свой очень любил и непочтительного отношения к нему не терпел. «Кто не знает своего прошлого, не может иметь будущего!» – часто повторял он слова какого-то своего древнего то ли коллеги, то ли объекта изучения…
Расчет был точен: услышав, что его любимую науку назвали «фигней», историк среагировал именно так, как Мишгану хотелось, побагровел, хлопнул ладонью по столу и заорал: «Бездельник! Вон из класса!»
Митя потом, вспоминая все это, пришел к мысли, что Мишган все рассчитал и подстроил с самого начала. В ответ на крики Николая Петровича он разулыбался и противным голосом сказал, что имеет право на образование, никуда не пойдет и орать на него не надо, это – непедагогично.
Тут терпение у историка лопнуло, он вскочил, схватил раздухарившегося ученика за шкирку и потащил к двери. Тот начал упираться и орать. Николай Петрович был дядькой здоровым, сильным, Мишгана скрутил и буквально вышвырнул из класса, услышав на прощание, что он – «Ка-а-азел, чмо очкастое!»
Потом, понятное дело, были и педсовет, и классное собрание, и заплаканные глаза Мишгановской матери…
Но самое страшное произошло неделю спустя, когда Николай Петрович повез весь класс в Лефортовский парк. Он любил устраивать такие вот «выездные» уроки, когда можно не только рассказывать ученикам про, например, «век златой Екатерины», но и показывать дворцы и усадьбы вельмож той эпохи.
В Лефортово выездной урок был посвящен Петру Первому. Историк чинно водил за собой стайку учеников, рассказывая про младые годы великого императора.
Неожиданно в конце безлюдной аллеи появилась, тихонько урча двигателем, знакомая черная «бэха». Мишган, плетущийся в самом хвосте одноклассников, раздвинул тонкие губы в мерзковатой ухмылке и призывно махнул рукой, мол, подгребай сюда.
«Бэха» подъехала, клацнули дверцы и из машины вылез Калачов-старший, Калач – детина почти двух метров росту, в черной кожанке и черных очках. Следом появились еще двое, один другого шире.
– Э-э-э, очкари-и-ик! – негромко позвал Калач учителя, и Мите стало понятно, откуда у Мишгана эта манера – говорить, растягивая слова.
– Простите, вы мне? – удивился Николай Петрович, запнувшись на полуслове.
– Тебе, терпила. Подойди. – Калач, опершись на полированный капот «бэхи», закурил и лениво сплюнул на вывернутое шипованное колесо.
– Что вам угодно? – историк отважно выпятил челюсть и шагнул к попыхивающему дымом громиле – только стеклышки очков блеснули.
– Ты че, падла, на маленьких руку поднимаешь? – спокойно и все так же негромко спросил Калач, перекинул сигарету из одного угла рта в другой и вдруг ударил учителя кулаком в живот и тут же, другой рукой – в переносицу.
Девчонки завизжали, кто-то вскрикнул. Все замерли, а Николай Петрович зажал руками лицо и согнулся.
– Ты, типа, если учишь, то учи, а хочешь размяться – ко мне приходи, понял, тля? – Калач коротко хохотнул, отщелкнул окурок в кусты, ногой в остроносом ботинке толкнул скрючившегося историка в плечо и оскалился в улыбке:
– Пока, детишки! Ведите себя хорошо…
Вновь клацнули дверцы, «бэха» взревела, обрулила столпившихся и замерших в оцепенении учеников и умчалась прочь по аллее, вздымая мусор и пыль.
В наступившей тишине неожиданно прозвучал торжествующий голос Мишгана:
– Братан мой!
Митя огляделся – все прятали глаза, стараясь не смотреть в сторону лежащего на асфальте Николая Петровича…
Из Лефортова ребята молча разъехались по домам, благо история была в тот день последним уроком. Через пять дней, на следующей истории, вместо Николая Петровича в класс вошла завуч. Испуганно поглядывая в сторону развалившегося за столом Мишгана, сообщила, что Николай Петрович по семейным обстоятельствам перевелся в другую школу, а историю у них теперь будет вести другой педагог – Маргарита Семеновна…
После этого Мишгана как подменили. По коридорам на переменах он ходил, гордо выпятив цыплячью, в общем-то, грудь, всегда в сопровождении «корешков», или, как он говорил, бригады – Дыни, Тыквы, Тяпы и Иголкина.
Теперь уже безо всякого стеснения новоявленный гроза школы «тряс» младшеклашек, заставляя отдавать ему деньги. «Стуканешь – кадык вырву!» – явно подражая кому-то (да ясно, кому!), обещал Мишган очередной жертве, зажатой в углу школьного туалета или за трансформаторной будкой позади школы. И жертва безропотно прощалась с выданными родителями «на буфет» десяткой или полтинником.
Одноклассников, правда, Мишган не трогал. «Где живешь – там не сори!» – сказал он как-то, и Митя тогда понял – все, он уже там, в той, «братвовой» жизни.
Впрочем, легче от этого никому не становилось. В классе воцарились законы Мишгана. Помимо «корешков» он обзавелся «шестернями» – Владиком Тужилиным и Артемом Кондилаки, которые таскали за своим «боссом» рюкзак, носили ему «хавчик» из буфета, делали «домашку», бегали за сигаретами (вся Мишгановская компания регулярно смолила все за той же трансформаторной будкой).
Несколько раз Калач, как все в школе стали звать Мишгана, избил Стасика Куприянова – тот никак не признавал «братвовые» законы. Причем бил его Мишган так – Дыня, Тыква и Тяпа держали жертву за руки, а Калач лупил руками в тренированный Стасиков живот и орал: «Гнись, чмо, урою!» Два раза Куприянов выстоял, а на третий – сломался и, размазывая кровавые сопли по лицу, прошамкал разбитыми губами, что согласен жить «по понятиям».
Митя все это видел, потому что Мишган заставлял всех пацанов в классе присутствовать при экзекуции. «Кто не пойдет, тот чамора последняя!» – сообщал он негромко, и все шли – чаморой на «братвовском» языке называли опущенных. Кто это такие – Мишган просветил класс давно, еще в прошлом году.
Вскоре в компании Калача появились и девчонки – Вичка Жемчугова, у которой мама работала в супермаркете, Дашка Стеценко, самая бойкая и заводная в классе, и… И Светка Теплякова. Когда Митя через коридорное окно первый раз увидел ее разгуливающей по школьному двору под ручку с ухмыляющимся Мишганом, у него внутри все оборвалось, захотелось подбежать, вырвать руку и дать, наконец, этому… этому… Но перед глазами тут же возникли скорчившийся Николай Петрович, разбитое лицо Стасика Куприянова, и Митя бессильно прислонился лбом к холодному стеклу.
Мишгана он боялся. Боялся больше всего на свете…

* * *

И вот теперь этот самый Мишган «влетел», получил «припашку», и по всем этим его дурацким «понятиям» получалось, что виноват в этом Митя. Почему Митя? Да потому, что «по понятиям» всегда выходило, что виноват кто угодно, только не Мишган…
Прозвенел звонок. Все зашумели, математичка бодренько уцокала каблучками из класса, а Митя, торопливо запихивая в сумку учебник, тетрадь и дневник, весь сжался, чувствуя, как сзади, со спины, к нему приближается неизбежное…
Вот на плечо легла расслабленная, похожая на тюлений ласт рука… Вот Мишган, полуповиснув на Митиной шее, появился в поле зрения – всегдашняя дурашливая веселость на лице, сощуренные глаза, губы трубочкой…
Вот губы раздвинулись и Мишган изрек:
– Ну че, Филя, попал? Эта дура мне из-за тебя, лоха, вломила… Будешь пыхтеть за двоих, усек? Чтобы к понедельнику все сделал. Притаранишь готовые примерчики за полчаса до первого урока. Врубился?
Словно со стороны, Митя услышал чей-то блеющий голосок:
– Калач, ну чего ты… Я ж это… Ну, не успею я… Мне ж еще свои примеры делать…
Кто это? Да это же сам Митя говорит! А вокруг уже хихикают, Вичка колокольчиком заливается:
– Ха-ха-ха! Влип Каркуша!
– Не колышет, – отрезал Мишган, ткнув Митю неожиданно жестким пальцем в грудь. – Сделаешь, понял? А не сделаешь – косяк, башлять будешь за мое попадалово. Сотня, если в понедельник не успеешь. А если сотню не отдашь – в среду двести, в пятницу – пятьсот. Ну, усек, тормоз?!
Митя обреченно повесил голову. Губы сами собой прошептали:
– Усек…
– Все, вали… Хиляем, бригада! – Мишган оттолкнул Митю и, не спеша, двинулся между рядами столов к выходу из класса. Следом за ним «похиляла бригада» – Вичка, Иголкин, Дыня, Тыква, отвесивший Мите подзатыльник, потом Дашка, Тяпа и… И Светка Теплякова – эльфийская принцесса Светилиэль, даже не взглянувшая в Митину сторону…

* * *

Пятница – самый хороший день недели. Разумеется, при условии, что в субботу в школу не надо. В Митиной школе мудрые педагоги еще три года назад порадовали детишек, так организовав учебный процесс, что по субботам уроки были только у выпускных классов, а остальные – гуляй, балдей, наслаждайся законным лишним выходным.
Но суббота субботой, а Митя больше всего любил именно пятницу. Уроки делать не надо – впереди два свободных дня, успеется. Можно поздно лечь, потому что назавтра никто тебя не поднимет ни свет ни заря и не погонит получать знания.
И, наконец, в пятницу два последних урока – физкультура, а Митя от нее освобожден аж до ноября по причине сколиоза. Правда, приходилось три раза в неделю ходить на лечебную физкультуру в поликлинику, но это ладно, это не школа…
Пока весь Митин класс, громыхая и улюлюкая, ломился в раздевалки возле спортзала, сам Митя закинул за спину рюкзачок и поспешил на первый этаж. Заветная бумажка с надписью рукой директора: «Дмитрий Филиппов. 7-а класс. Освобожден от физкультуры с 5 сентября по 5 ноября. Уроки физкультуры проходят по пятницам, с 13–00 до 14–45» и его же собственноручной подписью зажата в кулаке.
Охрана на выходе из школы имела строжайший приказ все того же директора – никого без разрешения не впускать и не выпускать. Что поделать, времена такие…
Митя больше всего боялся, что сегодня дежурными могут быть Жрец и Рыжий. Эти долдоны принялись бы уточнять, звонить в учительскую, сверяться с расписанием, проверять фамилию… А дел-то полным-полно, а времени-то и так в обрез, выходные из-за Мишгана обещали выдаться тяжкие.
Митя сбежал по лестнице и облегченно улыбнулся – на выходе дежурили Капитан и Старшина. Эти пропустят без слов. Во-первых, потому что Митю хорошо знают, а во-вторых, бывшие спецназовцы, они верят не столько бумажкам, сколько глазам. Свои, в общем, люди.
Сколько Митя себя помнил, школу всегда охраняло только два человека: здоровенный толстый парень по кличке Жрец, прозванный так за то, что постоянно жевал, и его напарник – рыжий, как осенний клен, детина с веснушчатым лицом по прозвищу, ясное дело, Рыжий.
Охранники эти лично Мите не нравились – наглые, тупые, с дурацкими шуточками вечно… Зато Мишгановская компания с ними чуть ли не дружбу водила, и пару раз Митя видел, как Жрец курил вместе с Мишганом и остальными за трансформаторной будкой.
Однако весной, кажется в апреле, в школе произошло ЧП – в кабинете, где готовился к уроку 11-й «б», поймали бритого наголо парня с какой-то дрянью, не то с марихуаной, не то с чем-то похуже… Был большой скандал, и на общем заседании родительский комитет принял решение – охрану школы усилить. Так на дверях появилась вторая смена охранников – Капитан и Старшина.
В отличие от Жреца и Рыжего, эти были худощавыми, невысокими и вообще какими-то замухрышчатыми… Однако дело свое знали: ни к старшеклассникам, ни к учителям теперь просто так никого не пропускали, да и прогульщикам стало туго: сбежал с урока – отсиживайся где-нибудь в укромном месте, из школы тебя все равно не выпустят.
Но по-настоящему Митя зауважал новую охрану после торжественной общешкольной линейке по случаю Дня мира, весны и труда. Все шло, как обычно. Классы стояли, музыка играла, директор речь сказал, потом завуч чего-то прогундосила и вдруг объявила: «Ребята! А сейчас слово предоставляется Козинцеву Виктору Сергеевичу. Вы все его хорошо знаете, он охраняет мир и покой в нашей школе. Но еще совсем недавно капитан Козинцев и его боевой товарищ старшина Алексей Дорошенко, который теперь тоже работает у нас, боролись с международным терроризмом в составе войск специального назначения. Мы просим Виктора Сергеевича сказать несколько слов».
Все захлопали, и к микрофону вышел Капитан. В обычной своей камуфляжной форме, вот только теперь на ней сияли, Митя это хорошо рассмотрел, потому как стоял рядом, орден Красной Звезды, два ордена Мужества, два десятка медалей, но самое главное – небольшая золотая звездочка на левой стороне. Маленькая такая, подвешенная к трехцветному прямоугольничку…
Капитан сказал что-то про праздник, про традиции, поздравил всех, а потом откашлялся и добавил: «Ребята! Человек в жизни может выбрать все – работу, друзей, увлечения… Лишь две вещи даны нам свыше – семья и Родина. Я хочу вам сказать, чтобы вы все всегда помнили – у нашей страны было и, наверное, еще будет много названий: и Русь, и Великое княжество Московское, и Российская империя, и Советский Союз, и Российская Федерация. Но есть только одно настоящее – Россия, это – имя нашей земли, нашей Родины, и за нее, а не за названия империй, союзов или федераций, отдавали свои жизни ваши пращуры, деды и отцы. Помните это!»
Мите очень понравилось, как сказал Капитан, а вот директор и завуч на него зашикали и даже что-то выговаривали ему, пока щекастая русичка читала в микрофон стихи о Первомае…
С тех пор в Митиной душе поселилось какое-то особенное чувство уважения к Капитану и Старшине. Суровые и немногословные, эти обычные с виду мужички внушали куда больше спокойствия и уверенности, чем накаченные амбалы вроде Рыжего или глыбистые жиртресты вроде Жреца.
Вот и школьная дверь. Митя поздоровался, Капитан кивнул, не спеша отпер школьную дверь – и вот она, свобода!

* * *

Дел у Мити и впрямь было невпроворот. Перво-наперво – домой, рысью. Кинуть рюкзак, куснуть чего-нить, взять сумку для транспортировки растений – специальную, с металлическим каркасом внутри, чтобы листья не мялись, – несколько пластиковых горшков, любимый садовый совок из титана, пару яблок для Старого Гнома, и бегом в Терлецкий парк.
Выскочив из подъезда, Митя увидел Олега Трофимовича. Тот, как всегда, сидел на пороге приспособленного под мастерскую гаража в глубине двора и возился с какими-то железяками.
– Здрассьте, Олег Трофимыч! – крикнул Митя.
– И тебе здоровья, Митяй! – степенно пыхнул мастер папиросой в ответ. – Дело пытаешь или от дела плутаешь?
– Дело, дело! – Митя заплясал на месте от нетерпения.
– Экий ты торопыжный сегодня! – усмехнулся Олег Трофимович. – Знаешь, Митяй, чем молодость, зрелость и старость отличаются?
Такие вопросы и шутливые ответы на них были «коронкой» старого слесаря. Митя помотал головой – не знаю, мол…
– Что такое молодость? – неторопливо сам у себя спросил Олег Трофимович, снова пыхнул папиросой, окутавшись сизым дымом, и сам же себе ответил: – Это когда у тебя в ушах не растут волосы. Зрелость – это когда они начинают расти. А старость? Старость – это когда ты перестаешь их выдергивать…
Мастер коротко хохотнул, глядя, как Митя полез пальцами в ухо – проверять, не состарился ли он вдруг…
– Шутите вы, Олег Трофимыч, – сообразив, что его дурачат, Митя обиженно засопел.
– Ладно, Митрий, не обижайся! Настроение у меня сегодня того… Веселое! Беги, делай свое дело, а я своим займусь, – мастер покивал и зазвенел железяками. Митя махнул сумкой и помчался в сторону парка…

Интердум примариус 

– Эрри Апид! Склоняю свои колени перед вашим Атисом! – низкий голос эрри Габала гулко раскатился под сводами главного зала Великого Круга. Традиционные слова древнего приветствия заметались меж пламени факелов, и полированный базальт стен загудел, вбирая их в себя. 
– Да будет вечен Великий Круг! – устало ответил эрри Апид, вставая из-за круглого каменного стола и поворачиваясь к вошедшему. – Что привело вас ко мне, почитаемый эрри, в столь поздний час? 
– Смутные мысли и тревожные вести, – эрри Габал шагнул вперед, и огонь осветил его грубое, угрюмое лицо. 
– Опять Восток? – эрри Апид нахмурился. 
– Нет, почитаемый эрри. Наблюдающие из страны Изгнанников сообщают, что отмечены возмущения Хтоноса... 
– Но, почитаемый эрри... Страна Изгнанных – это епархия эрри Орбиса Версуса! 
Эрри Габал досадливо дернул плечом, на мгновение замялся, словно бы сомнения, что одолевали его, все же взяли верх... 
– Эрри Апид! Речь идет не столько о Хтоносе, сколько об эрри Удбурде. Он... 
– Вы хотите сказать, почитаемый эрри, что эрри Удбурд был Стоящим-у-Оси, как и я? И что же? Это вовсе не значит, что я должен отвечать за его  поступки и помыслы, особенно теперь, спустя десять с лишним лет после изгнания... 
– Вот! – выдохнул эрри Габал и положил на стол перед эрри Апидом компьютерную распечатку – несколько листов бумаги, скрепленных степлером. 
Эрри Апид скептически хмыкнул, водрузил на сухой, острый нос аскета старомодные очки и углубился в чтение. 
Отложив распечатку, он некоторое время сидел молча. Трещали факелы. Тихо гудел базальт. Эрри Габал, Седьмая спица Великого круга, застыл на границе света и тени каменной статуей, и отблески пламени плясали на его мантии. 
– Та-а-ак... – наконец нарушил молчание Сто-яший-у-Оси. – Кто еще знает об этом? 
– Никто, почитаемый эрри. Но я просчитал действия эрри Удбурда. С помощью сочетания трех своих марвелов он может... 
– Я догадываюсь, что он может. Но вот захочет ли? – эрри Апид повернулся к эрри Габалу, сощурил левый глаз и щелкнул пальцами: – А если и захочет – так ли это плохо? 
– Но... – начал эрри Габал. 
– Вас, видимо, смущают средства? А разве они не оправдывают цель, почитаемый эрри? Страна Изгнанных в орбите Великого круга! Хтонос под нашей пятой! Великий Атис! Да об этом можно только мечтать! 
– Иными словами... – пророкотал эрри Габал, подаваясь вперед... 
– Иными словами, если вы проявите должную сообразительность, а ваши наблюдающие – должное усердие, к смене года можете ожидать приглашения на восьмую ступень, почитаемый эрри! Ведь восьмая спица лучше, чем седьмая, не так ли? 
– Я готов держаться за ваше стремя! – пророкотал эрри Габал, и от проницательного взгляда эрри Апида не укрылось, что ритуальную фразу согласия он произнес несколько поспешнее, чем принято. 
– Белле! Магнифика! Оптиме! – Стоящий-у-Оси раздвинул тонкие губы в улыбке, повернулся к столу и добавил деловым, суховатым тоном: – Да, и вот еще что, почитаемый эрри. Не стоит сообщать о нашей маленькой находке эрри Орбису, да укрепится его Атис. У Поворачивающего Круг и так немало забот... 

* * *

Вообще-то, в парк он собирался завтра, но теперь всю субботу придется потратить на решение своих и Мишгановских примеров… А в Терлецию было надо, надо позарез – время уходило, сентябрь шел к концу.
Дело в том, что еще весной Митя твердо решил провести научный эксперимент – разыскать какое-нибудь редкое растение, выкопать, перенести в оранжерею и попробовать вывести культурную форму.
После долгих раздумий выбор пал на венерин башмачок. Почему? Во-первых, это – очень-очень необычный цветок, единственная растущая у нас орхидея. Тот самый Карл Линней, в честь которого Митя мучался с отчеством, еще в 1753 году описал это растение, по-латыни называемое Cypripedioidea.
Во-вторых, башмачок – растение многолетнее, и можно будет, получив семена и вырастив «деток», постоянно сравнивать с материнской формой, чтобы понять, есть изменения или нет.
Еще один интересный момент – растет венерин башмачок только в симбиозе с мицелием, ну, с грибницей. Садоводы этого не знают, поэтому на клумбах или в саду его не увидишь. А Митя уже подготовил в маминой теплице большой поддон, где в известковой почве (такой, какую любит башмачок) живет гриб-дождевик, по идее, должный стать подходящим симбиотом, товарищем для орхидеи.
Кроме того, венерин башмачок – это очень красивый цветок! Удивительный, необычный, он и впрямь похож на туфельку. Есть легенда, что богиня Венера бегала-бегала по лесу да и потеряла свою обувку. А на Украине этот цветок называют Зозулины черевички – веселое такое имя, задорное.
Венерина или Зозулина, а Мите в цветке виделась, конечно же, эльфийская туфелька, и потерять ее могла, само собой, только эльфийская принцесса. Странная, вычурная форма, блестящие лепестки синеватого или нежно-розового цвета с темными крапинками. Словом, мечта любого настоящего ботаника.
И, наконец, главное. Естественно, больше всего Митя мечтал о том, что он подарит цветущий венерин башмачок Светке Тепляковой. Например, на день рождения…
Но мечты мечтами, а где найти башмачок – растение очень редкое, почти у нас не встречающееся? Шастать по подмосковным лесам у Мити, ясное дело, не было никакой возможности. И тут Мите просто сказочно, невероятно повезло.
Терлецкий парк расположен неподалеку от Митиного дома. Парк – так себе, не Лосиный остров, небольшой, с прудами и асфальтными дорожками, детскими площадками и лодочной станцией. Митя в этом парке, можно сказать, вырос. Сначала его, маленького, водили туда гулять родители или бабушка, а потом он подрос и с удивлением обнаружил, что знакомый до каждой трещинки на дорожках парк гораздо больше и интереснее, чем казалось на первый взгляд, просто в заросшие бересклетом и молодым кленовником уголки, по сути, не ступала нога человека.
Даже бомжи обходили эти места стороной. Мите в этом виделось вмешательство таинственных и древних сил, которые зачаровали парк, не пуская в заповедные его уголки лихих людей…
Подтверждало эту Митину уверенность то, что в парковой глухомани росли огромные, трехсотлетние, как определил Митя, дубы, стройные лесные липы тоже весьма почтенного возраста, а среди травянистых растений встречались удивительные экземпляры, которых, по идее, в городском парке обычно ни за что не увидишь.
Но самый интересный сюрприз поджидал Митю в восточной части Терлеции, как он про себя называл парк. Тут, в глухой ложбине, вдали от асфальтных дорожек и прудов, наткнулся он на два совершенно исполинских дуба – древних, замшелых великана. Им было уж никак не по триста лет, а как минимум – вся тысяча!
Отец, которого Митя как-то притащил к дубам, авторитетно заявил, что деревья, скорее всего, – чудом уцелевший осколок реликтовых чащоб, что некогда покрывали всю Европу, от Атлантики до Урала.
Узловатые корни, корявые сучья, необъятные кроны – такими, по Митиному мнению, деревья могли быть только в его Запорталье, но нет, оказывается, такое можно встретить и наяву. Митя просто влюбился в гигантские дубы.
И вот тут, у подножия одного из исполинов, год назад, тоже в сентябре, встретился Митя со Старым Гномом…
Осень – самое лучшее время для пересадки растений, и весь прошлый сентябрь Митя рыскал по всему парку в поисках венериного башмачка. Искал цветок, а нашел совсем другое…
Вначале он даже не понял, что это шевелится в траве возле замшелого ствола одного из дубов. Пожелтевшая трава, опавшие листья – все сплелось в какой-то перепутанный шар, и этот шар шуршал, двигался, иногда тихонько попискивая.
Митя с опаской подошел поближе, пригляделся…
Да это же ежик! Изможденный, обессиленный, уткнувшийся острой мордочкой в дубовый корень. Митя быстренько очистил бедолагу от пожелтевших бодылей, осторожно обернул курткой, вынес на полянку, под солнышко.
Ежик спокойно перенес все процедуры, и Митя, внимательно осмотрев зверька, понял, что у того просто не было сил сопротивляться. Видимо, ежик проделал большой путь, прежде чем попасть в Терлецию. Сбитые в кровь лапки, слипшиеся иголки, загноившиеся глазки – бродяге явно требовалась помощь.
Умостив колючий клубок в сухой нише под дубовым корнем, Митя опрометью бросился домой. Полистал биологическую энциклопедию, позвонил отцу… Вскоре он уже бежал обратно, прижимая к боку сумку со «спасательным набором». Ежик так и сидел в нише между корнями, куда его поместил Митя, – не шевелясь, глаза закрыты.
Поначалу Митя решил, что все, он опоздал… Но теплое молоко из термоса, налитое в позаимствованную с маминого стола чашку Петри, оживило зверька. Еж смешно задвигал носом, ткнулся мордочкой в мох, с трудом сделал маленький шажок и начал пить.
Потом Митя протер слабым раствором борной кислоты ежиные глаза, обработал зеленкой лапы, подкармливая колючего больного кусочками яблока. Ежик повеселел, начал пофыркивать, а когда все закончилось, с благодарностью, как показалось Мите, посмотрел на него и уснул…
Так началась их дружба. Митя вырыл Старому Гному (именно такое имя больше всего подходило вечно нахохленному и будто бы ворчащему себе под нос ежику) глубокое логово под толстенным дубовым корнем, каждый день приносил ему молоко, яблоки, провернутое через мясорубку вареное мясо, яичный желток и навозных червей, которых пришлось покупать в магазине «Рыболов».
Вскоре дела у ежика пошли на поправку. Отъевшись, он перестал грустно попискивать, глазки весело заблестели, колючки расправились, и Старый Гном начал потихоньку обживать свои новые владения, шурша опавшей листвой вокруг дубов.
Наступали холода, но Митя не мог взять выздоравливающего друга домой – у мамы была жуткая аллергия на животных, собственно, поэтому она и стала ботаником, а не биологом. Нести же ежа в школьный живой уголок, где в картонной коробке среди обрывков газеты и завядших капустных листьев уныло ползала желтая степная черепаха… Нет уж, пусть ежик зимует в парке, а Митя создаст ему самые замечательные условия, какие только можно.
Днем Старый Гном обычно спал – как-никак, он был ночным зверем, как и все ежики. Перед зимней спячкой ежам положено накапливать жир, и Митя каждый день таскал в парк мясо, яйца, овощи… Вскоре по лягушачьим лапкам и мышиным хвостам, обнаруженным у входа в логово, выяснилось, что Старый Гном оправился настолько, что стал охотиться самостоятельно.
Зимнюю квартиру ежику Митя устраивал по всем правилам – надрал целую охапку сухой травы, настриг из старой маминой шерстяной кофты полпакета пушистых клочков, все это свалил у дуба и два дня наблюдал, как его друг, неуклюже переваливаясь на коротких лапах, таскает утеплительный материал в свое убежище.
Пришла зима. Если в Москве снег быстро тает и под ногами вечно чавкает неприятная жижа, то в парке все было, как положено, – снежная шуба укрыла землю, у стволов деревьев намело сугробы, словно в настоящем лесу.
Старый Гном с первыми снежинками спрятался в нору, и Мите осталось ждать апреля, волноваться за здоровье ежика да бегать проверять – идет ли парок из крохотной проталинки у запорошенного снегом дубового корня…
Перезимовал ежик замечательно, на пять баллов. Едва начал таять снег, как он разгреб ноздреватый сугробчик, выбрался под весеннее солнышко и, на радость Мите, весело схряпал приготовленные для него подарки – кусочки курицы (курятина хорошо усваивается), сырую картошку (витамины, а как же без них!) и пару грецких орехов (здорово поддерживают силы).
А потом, видимо, за труды и заботу преподнес ежик Мите такой подарок, что если бы не колючки, Митя, наверное, расцеловал бы Старого Гнома.
Было это в июне. Митя сидел на полянке под дубом и зарисовывал расположение прожилок на листе лесной незабудки. Ежик копошился неподалеку. Вдруг он зафыркал и бросился, шурша травой, в кусты. Митя пошел следом – мало ли чего унюхал этот колючий истребитель мелкой живности!
Завернув за громадный дубовый ствол, Митя огляделся и ахнул… Но не серая лесная ящерица, что радостно улепетывала прочь, оставив в зубах Старого Гнома кусок своего хвоста, привлекла его внимание. Нет!
В маленьком ложке, да каком ложке, так, ямке возле старого замшелого пня, тихонько покачивалась на тоненьком стебельке ОНА… Зозулины черевички, Cypripedioidea, венерин башмачок. Митя тогда даже глаза потер – не пригрезилось ли ему? Но нет, все верно – сине-розовая эльфийская туфелька словно специально поворачивалась на лесном тихом ветерке, предлагая разглядеть себя получше, со всех сторон.
Рядом пофыркивал обиженный Старый Гном – хвост, конечно, тоже ничего себе закуска, но целая ящерица была бы лучше…
С тех пор Митя стал буквально дни считать до сентября, до первых заморозков, когда можно будет пересадить орхидею. Сделать это нужно было не только по Митиному хотению – пень, что высился на краю ямки, оказался настолько древним, что почти развалился надвое от дряхлости, и здоровенный кусок его нависал над эльфийской туфелькой, грозя смять и погубить красавицу. Митя подпер пень палкой, но это было временно, весной трухлявина все равно сползет вниз и венерин башмачок неминуемо погибнет…
И вот сегодня ответственный день переезда орхидеи на новое место жительства настал…

* * *

Митя добрался до своих дубов к двум часам дня. Солнышко весело сияло в по-осеннему чистом, бездонно-синем небе. Шуршали листья. Березы уже почти осыпались, зажелтив все вокруг своими мелкими, похожими на золотые монетки листочками, а дубы стояли еще наполовину зелеными, и редко с их корявых сучьев срывался вниз побуревший, свернувшийся трубочкой лист.
Старый Гном учуял Митю издали, выбежал навстречу, фыркнул, зыркнул черным глазом, мол, где угощение? Митя катнул к нему яблоко, и ежик принялся тереться о него колючей спиной, норовя насадить на иголки. Наконец, усилия зверька увенчались успехом, и яблоко медленно, вперевалку поплыло на ежовой спине к логову…
Митя обошел дуб, поставил на краю ямки сумку, достал совок и начал прикидывать, с какой стороны лучше подкапываться под корни растения.
Знаменитый титановый совок, Митина гордость, привезенный отцом из Голландии, поблескивал на солнце, готовясь впиться острой кромкой в прелую осеннюю землю…

Глава четвертая

До Солянки Илья и Зава доехали без особых приключений. «Троль» заглох только раз, на набережной, за что был переименован Завой в «девочку мою», после чего тут же завелся и бодренько потарахтел дальше.
– К машинам, как и к женщинам, нужен особый подход! – весело сообщил Илье счастливый обладатель джипа. – И те, и эти любят не тем, чем надо. Одни – ушами, а другие…
– А другие салоном, – хмуро закончил Илья. – Ты лучше скажи, как с нищими говорить. У тебя вроде уже был опыт, когда ты размеры их доходов изучал…
– Ну, Илюха, ты совсем, – Зава лихо подрезал серый «лексус», весело рассмеялся в ответ на невнятный мат, донесшийся из-за приспущенного тонированного стекла, и продолжил: – Сунешь бабуле десятку и все. Разговор, считай, состоялся!
На повороте возле церкви пришлось постоять – снулые, как магазинные карпы, мужики в оранжевых жилетах долбили асфальт, выставив вокруг себя кучу заградительных заборчиков с грозными знаками «проезд воспрещен». Пышущий жаром асфальтоукладчик, каток и еще какая-то дорожная техника стояли поодаль. Проезжая часть от этого сузилась вдвое, и машины еле протискивались в образовавшееся «бутылочное горлышко».
– Две у нас беды, – хохотнул Зава, кивая на неспешных дорожников. – И что характерно: одна все время чинит другую!
Припарковав джип в переулке, друзья двинулись к церковной ограде. У Ильи где-то в глубине души жила надежда, что белая «газель» с битой фарой привезла бригаду бомжей обратно. Надежда не сбылась – на синем ящике сидела теперь толстозадая синемордая тетка неопределенного возраста и, микрофоня початой бутылкой водки, громко вещала, обращаясь к паре пошатывающихся тощих алкашей:
– Да я вас в рот и в нос! Вот и тебя… и тебя! Хрен вам, идите в жопу, ка-а-азлы…
– Договаривались же – по полбутылки… – прохрипел один из ее визави. Второй глухо выматерился и нетвердой походкой послушно пошел прочь. Илью передернуло – вот с такими людьми им сейчас предстояло общаться.
Пока он злился на себя и весь белый свет, Зава бестрепетно подкатил к благообразным старушкам, оккупировавшим церковные ворота и неодобрительно поглядывавшим на нетрезвую валькирию с бутылкой в руках:
– Здрасте, бабушки! Вот вам на хлебушек и на сахарок…
Вадик сунул по десятке двум нищенкам и радостно заулыбался, услышав в ответ на их:
– Спаси бог тебя, сыночек, спаси бог! Дай Господь тебе здоровья, и детишкам твоим, и родителям…
– Нету у меня детишек, молодой еще! – Зава улыбнулся еще шире, поправил очки. – Бабушки, а вы тут давно стоите?
Старушки переглянулись. Одна, пониже и постарше, поджала губы, вторая, в сером платочке, кивнула:
– Давно, сынок. Пятый год, почитай… Как муж мой умер, так и пришлось… Пенсия уж больно малая.
– И вы всех тут знаете, наверное? – принялся развивать успех Зава. Илья, прислушиваясь, курил поодаль, разглядывая золотые купола храма.
– А как же… Всех, всех – и батюшку, и старосту, и помощников… – обрадовалась старушка, решив, что непонятному щедрому очкарику нужна какая-то информация по церковной части.
– Нет, я имел в виду вот из коллег ваших, – Зава кивнул на нищих. – Тут мужичок такой, с золотыми зубами, бомжей на «газели» привозил и увез потом – не знаете, кто такой, откуда?
– Знаем, знаем… – неприятным голосом ответила молчавшая до сих пор вторая старушка и неожиданно твердо закончила: – Да только тебе не скажем!
– А почему, бабушки? – Зава нагнулся к нищенкам, выразительно зашуршал пятидесятирублевкой…
– Ишь ты, шустрый какой! – неодобрительно покачала головой невысокая старушка. – Это у вас теперя все за деньги.
– А мы еще пожить хотим! – неожиданно вмешалась нищенка в сером платке. – Иди, парень, отсюдова. Иди, а то охрану позовем…
– Да что вы… Да вы меня не так поняли… – сладким голосом запел Вадик, выписывая вокруг бабулек танцевальные кренделя. Илья кинул недокуренную сигарету в решетку слива и, шагнув к посуровевшим старушкам, негромко сказал:
– Там, среди бомжей этих, друг наш… вроде. Пропал он, а теперь вот нашелся. Мы проверить хотим.
Бабки обменялись взглядами, помолчали, потом высокая спросила:
– Не из милиции вы, нет?
– Да нет, что вы… Мы вот… ищем… – Вадик все пытался всунуть полтинник кому-нибудь из старушек.
– Ты помолчи, вьюн. И деньгу свою убери… Вот товарищ у тебя – человек серьезный, сразу видно! Кабы не он, ни за что бы не сказала…
Нищенка поправила свой платок и быстро пробормотала скороговоркой:
– Федькой его зовут, но не имя это. По имени-то его вроде бы Сашей называют. Привозит он своих… через два дня на третий, а то и реже. Охране деньги платит…
– А где живут они? Откуда приезжают?
– Про это не знаем мы, – вклинилась вторая старушка. – Неправильные они. Не говорят ни с кем. Сидят и бубнят.
– И водку не пьют! – чуть ли не шепотом объявила нищенка в платке. – Мы их обмороженными зовем. Не в себе они, как есть не в себе…
– Ну, спасибо вам, бабушки! – Зава едва ли не поклонился старушкам.
– Ага, и вам спасибо, – кивнула высокая, вдруг проворно выдернула из Завиных пальцев купюру, сунула в карман и часто закрестилась: – Спаси бог! Спаси бог! Спаси бог…
Илья усмехнулся и потащил задохнувшегося от возмущения Вадика к машине. Главное они выяснили – золотозубый Федька-Саша с бригадой «обмороженных» тут бывает довольно часто.

* * *

– Ну, и куда дальше? – Зава хмуро шагал рядом с Ильей. – Ты там что-то про Солянку говорил? Может, туда смотаемся по-быстрому?
– Давай, – Илья кивнул. – Только сдается мне, что никого мы там не найдем…
«Смотаться по-быстрому» не получилось – на Моховой «троль», влип, словно муха в варенье, в гигантскую пробку, растянувшуюся от моста через Москву-реку до Манежа.
– Зава, слушай… Если честно, ты веришь, что Костя жив? – Илья и сам не понял, как этот мучавший его уже несколько часов вопрос прозвучал в салоне джипа.
Вадик помолчал какое-то время, а потом необычно серьезным голосом ответил:
– Ты знаешь… Если мы не проверим твою догадку, если не отметем все сомнения, ни ты, ни я спать спокойно не сможем. Ведь так?
– Так… – Илья нахмурился. Зава попал в самую точку, словно озвучил его мысли.
Не по-сентябрьски яростное солнце припекало. День клонился к вечеру, в окнах домов, в витринах магазинов и офисов дрожали оранжевые блики, сизый смог повис на проводах. Илье почудилось вдруг, что они с Завой стали персонажами какой-то игры, вроде казаков-разбойников, – идут по стрелочкам, ищут незнамо кого.
Ему вдруг остро захотелось выпить. Чтобы холодная водочка под рассыпчатую картошку и селедку с луком, чтобы разговоры и песни, чтобы ночной поход за добавкой и какое-нибудь приключение у круглосуточного магазинчика…
– Девочка моя, только не закипай! – упрашивал Зава «троллер», в отчаянии глядя на датчик температуры. – Ну пожалуйста, ну что тебе стоит? Продержись еще чуть-чуть, сейчас поедем, сейчас… А, черт!
Он заглушил двигатель, вылез из машины и бросился открывать капот. Вскоре из-под желтой задранной вверх капотины в небо со свистом ударила струя белого пара.
– Все. Приехали. – Зава грустно забрался за руль, включил аварийку и повернулся к Илье: – Ну и как дальше? Пока она остынет, пока то да се – ночь наступит. Может, пешком смотаться, тут двадцать минут ходу?
– Ты-то куда собрался? – уныло спросил Илья. – Не бросать же машину. Сиди, остывай, а я пройдусь.
Вадик решительно замотал головой:
– Не, я тебя не брошу. Давай вместе. Оттолкаем «борова» к обочине и вперед. Смотри, вон просвет как раз…
Пока они вылезали, пока Зава выкручивал руль, просвет в сплошном потоке ползущих с черепашьей скоростью машин закрылся. Пришлось внаглую вклиниваться в ряд автомобилей, упираясь, толкать неповоротливый джип и вяло отбрехиваться в ответ на водительскую ругань, несущуюся отовсюду…
Лишь через полчаса «троллер», наконец, уткнулся колесами в бордюр напротив пустыря на месте разломанной гостиницы «Москва». Зава запер машину, включил сигнализацию, и они двинулись в сторону Китай-города, обливаясь потом и переругиваясь на ходу от полноты чувств.
Самым нищебродским местом на Солянке была старая церковь Всех Святых на Кулишках, смотрящая луковками куполов на Славянскую площадь. Расположенная совсем рядом со входом в длиннющую трубу подземного перехода, из которого можно было попасть на станцию метро «Китай-город», церковь эта, построенная в память о погибших в Куликовской битве воинах, с детства казалась Илье каким-то островком средневековья, осколком древней, допетровской Руси.
Его мама, большой любитель всяких историй про барабашек и полтергейсты, рассказывала, что тут при царе Алексее Михайловиче в 1666, дьявольском году происходили странные и страшные события. Завелся в богадельне при церкви невидимый говорящий дух, который избивал прихожан и даже священников, жутким голосом вещал какие-то апокалипсические пророчества, и только преподобный старец Илларион из Флорищевой пустыни молитвами своими сумел изгнать демона. Тогда и появилась в русском языке поговорка: «К черту на Куличики».
Эти самые Куличики встретили друзей гомоном и людской многоголосицей. У выхода из метро торговки нахваливали свои пирожки, мороженое и газеты. Чуть поодаль громко, в малороссийском стиле, ссорились между собой продавщицы семечек и вареной кукурузы. Сновали туда-сюда распаренные по случаю необычайной для сентября жары москвичи и гости столицы.
Нищих Илья заметил только на церковном крылечке – несколько невзрачных старушек с протянутыми руками и обреченно склоненными головами никак не походили на бригаду золотозубого.
Обойдя все окрестности, прогулявшись по Солянскому проезду до спортивного магазина и обратно, они остановились у столба с большой буквой «М» наверху.
– Ну, все? – Зава широко обвел рукой людскую толчею. – На Солянке – и несолоно хлебавши…
– Предчувствие у меня… – хмуро сказал Илья. – Хреновое такое предчувствие. Как будто мы пропустили что-то. Может, еще разок прошвырнемся? Посмо…
Договорить он не успел, оборвав себя на половине фразы, и молча развернул Вадима – смотри, мол.
Прямо к ним, беззаботно попыхивая синеватым сигаретным дымком, легкой походкой отпускника направлялся не кто иной, как золотозубый Федька-Саша. Бутылка пива в руке, печатка на волосатом пальце поблескивает на солнце, кожаная жилетка обтягивает небольшой животик…
– Э-э-э… Простите, вы ведь – Александр? – придумывать что-то было поздно, и Илья попросту притормозил собравшегося нырнуть в переход золотозубого.
– Не-е-е! – весело помотал тот головой, даже не взглянув на Илью. – Ты ошибся, братан.
– У нас к вам дело, – нисколько не смутился Илья. – Видите ли, наш друг… Он пропал… А сегодня я вроде бы его видел… На Парке Культуры, у церкви. Вы его вместе с другими в машину посадили и увезли…
Федька-Саша мгновенно перестал улыбаться, резко повернулся к напряженно застывавшему Илье, быстро ощупал взглядом его лицо, потом – Вадика, циркнул слюной на парапет подземного перехода:
– Ты уверен?
Илья, у которого после взгляда золотозубого появилось сильное желание умыться, молча кивнул, а Зава негромко добавил:
– Он – одноклассник наш, вместе росли. Константин Житягин. Вы его знаете?
Обладатель кожаной жилетки и печатки поставил бутылку с пивом на заляпанный гранит парапета, сунул в горлышко недокуренную сигарету, улыбнулся, цокнул языком:
– Хэ! Бывает же… Вот радость родственникам! А то, понимаешь, государству они не нужны, никому не нужны, только мы их содержим, заботимся, только наш Фонд… Пошли, парни, у нас тут общага рядом. Там своего Костю и увидите. Пошли, пошли! Вот повезло-то, а? Бывает же…
Не переставая говорить, Федька-Саша потащил их куда-то во дворы слева от церкви. «Надо же – и триста лет назад тут была богадельня, и сейчас…», – подумал почему-то Илья, входя следом за золотозубым в мрачный узкий дворик, над которым нависал, словно Голиаф над Давидом, исполинских размеров серый домина.
– Вот туточки мы и живем… Тут общежитие нашего Фонда милосердия и заботы, ФМЗ сокращенно. Вот сюда проходите… – частил цыганистый, открывая обшарпанную дверь на торце двухэтажной пристройки.
Дальше они шли темными коридорами, наполненными запахом протухших овощей, который в свете тусклых редких лампочек, казалось, материализовался в виде пыльных тенет под желтым потолком. Где-то за стеной бубнили неразличимые басовитые голоса. Пару раз им навстречу попадались крикливые стайки разномастных ребятишек, явно беспризорнического вида и поведения.
В какой-то момент Илье показалось, что стены коридора странно поплыли, а все прямые линии, очерчивающие углы, пол и потолок, начали расслаиваться, множиться, дробиться… Он тряхнул головой, несколько раз зажмурился, и наваждение исчезло. Правда, неожиданно наступила подозрительная тишина, басовитые голоса и городской шум утихли, и даже звуки шагов теперь слышались, как сквозь беруши.
Наконец, Федька-Саша открыл железную дверь и завел Илью и Заву в крохотную комнатку – стол, стул, засаленный диван и занавешенное окно.
– Ща, погодьте, я приведу… – невнятно сказал провожатый и канул за дверью.
– Да-а, ну и дыра… – протянул Зава, брезгливо присматриваясь к дивану. – Ты знаешь… По-моему, по дивану кто-то ползает…
– А ты что хотел увидеть? Апартаменты класса люкс? – Илья достал сигареты, поискал глазами пепельницу, но не нашел и спрятал пачку обратно в карман.
– Ну, люкс – не люкс, а все же…
– Да радоваться надо, что Рама сюда попал, в этот Фонд. Тут он хоть одет-обут, накормлен и ночует под крышей. А что попрошайничать заставляют – по-любому это лучше, чем кувалдой на морозе махать. Слышал же, что этот жук говорил: «Их, беспамятных, в больнице держат месяца два-три, вдруг родственнички объявятся, а потом – за ворота. Бюджет у нашей медицины нынче мизерный…»
– А ты верь ему больше, – Зава прошелся по комнате, выдвинул стул на середину, присел на краешек. – Так он тебе и расскажет, сколько они, цыганские морды, врачам заплатили, чтобы больных по папертям гонять. Ну ничего, сейчас Костю заберем, помоем, переоденем и – к родителям. Надо только их подготовить как-то…
– Само собой… – Илья кивнул, снова достал сигареты и шагнул к окну, намереваясь покурить в форточку. – Вера Семеновна на сердце жаловалась… Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Гляди, что ЭТО?!
За отодвинутой Ильей занавеской действительно обнаружилось самое заурядное окошко с форточкой и здоровенным алоэ в жестяной банке в углу подоконника. Но вот за окошком…
За окошком вместо замусоренного московского дворика друзья увидели унылую равнину, поросшую чахлыми кривоватыми деревцами. Повсюду, отражая серое небо, свинцовыми лужицами тускло поблескивала вода. И самое главное – у далекого, не меньше трех-четырех километров, горизонта виднелось странное, полуразрушенное строение, напоминавшее развалины готического собора…
– Эт. Эт-то… Эт-того не м-м-может быть! Мы ж в М-м-москве… – заикаясь, деревянным голосом сказал Вадик. – Эт-то г-г-голог-г-рмм-м-ма какая-то, да?
– Какая, на хрен, голограмма! – Илья стиснул зубы. – Бля, так и знал, что все муйней закончится…
Он протянул руку, намереваясь все же открыть форточку, чтобы поглядеть на жутковатый пейзаж с руиной не через стекло, но тут произошло настолько пугающее событие, что Илье стало не до форточки.
Зазубренные листья обычного, хотя и удивительно большого алоэ вдруг хищно зашевелились, а затем принялись расти и удлиняться. По-осьминожьи хватаясь за подоконник, алоэ начало ползти, подтягивая за собой банку с землей. Ожившее растение быстро приближалось к стоявшему сбоку Илье.
– Ма-а-ать моя женщина!! – заполошным басом крикнул он, шарахнувшись в сторону. Зава, вытаращив глаза, громко застучал зубами, намертво вцепившись побелевшими пальцами в край стола.
Алоэ рывком сдернуло себя с подоконника, перекинув банку, в которой росло, на стол. Черная земля просыпалась на грязную столешницу, жестяная банка со стуком волочилась следом за шевелящимися зелеными щупальцами.
Друзья, хватаясь друг за друга, бросились к двери, но она неожиданно оказалась запертой.
– А-а-а-а! Откройте! На помощь! – истошно заорал Вадик, барабаня кулаками по черному кожзаму.
Алоэ тем временем продолжало расти. На концах зеленых листьев-щупалец Илья ясно разглядел острые загнутые когти, а у основания каждого щупальца появилось по крохотной зубастой пасти, издававшей противный шипящий звук.
– Илюха! – плачущим голосом обратился к другу Зава. – Оно ж нас сожрет сейчас… Сделай что-нибудь!!
Зеленые когтистые плети со свистом рассекали воздух. Монстр шипел и все ближе подбирался к двуногой пище.
Илья судорожно вдохнул, крепко стиснул зубы, вытащил из кармана перочинный ножик – обыкновенную китайскую подделку под «викторинайф» – и рванулся вперед. Проскользнув под щупальцами, он ухватился левой рукой за стебель алоэ у самого его основания и принялся кромсать ножом неожиданно упругую плоть взбесившегося растения.
Тут, словно бы опомнившись, зеленый осьминог вцепился в Илью всеми своими щупальцами. Сотни острых шипов вонзились в кожу, кривые когти в лохмотья изодрали одежду и принялись терзать его тело. Илья заорал от дикой боли, лихорадочно перепиливая стебель. На руки ему текла странная голубоватая жижа, которая тут же смешивалась с его собственной кровью, обильно сочащейся из множества порезов и царапин.
Зава, опомнившись, схватил стул и обрушил его на сплетение шевелящихся листьев. Монстр зашипел, часть плетей ухватилась за стул, легко вырвала его и отшвырнула за диван. Зава оказался тут же оплетен когтистыми щупальцами. Он вскрикнул и не нашел ничего лучше, как вцепиться зубами в мясистую шевелящуюся плеть, обвившую его руку.
В комнате теперь стоял страшный шум – орал благим матом Илья, по волокнам раздирая погнувшимся лезвием ножа стебель растения-убийцы, вопил что-то нечленораздельное Зава, от змеиного шипения зеленого чудовища закладывало уши…
– Е-е-есть! – выдохнул Илья, с силой отшвырнул банку с шевелящимся черенком алоэ, ухватился за перерезанный стебель, из которого хлестала синяя жижа, и резко дернул.
Шипение перешло в отчаянный визг. Щупальца, бросив своих жертв, вдруг свернулись в колючие клубки, а потом обвисли, усохли, быстро уменьшаясь в размерах.
– Аа-а-а… Сдохло оно! Сдохло, поганка! – торжествующе закричал Вадик, зажимая ладонью кровоточащее лицо.
– Н-н-н-на, с-сука! – Илья со всей злостью, на которую был способен, хлестнул многохвостой плетью, зажатой в руке, по столу. Взметнулись синие брызги, визг оборвался. То, что еще несколько секунд назад было жутким чудовищем, вновь превратилось в самое заурядное алоэ, правда с изломанными листьями и перерезанным у корня стеблем.
– Ты как? – спросил Илья, брезгливо отшвыривая растение в угол.
– Да я-то ничего, а вот ты… Ты ж весь в кровище!
– Херня, царапины. Только бы эта дрянь не оказалась ядовитой…
– Илюха… А как… Ну, вообще, как такое может быть? – ошарашенный Зава подошел к другу, протянул ему носовой платок – стереть кровь с лица.
Илья пожал плечами и молча принялся оттирать щеки от подсыхающих кровавых пятен. Неожиданно дверь у них за спиной распахнулась. Зава бросился за валяющимся в углу стулом, Илья выставил вперед нож, отступая в сторону…
В дверном проеме стояли два невысоких человека в камуфляжной форме без знаков различия и нашивок. Низкие лбы, бритые головы, глубоко посаженные свиные глазки… В руках эти похожие на близнецов бойцы сжимали куски арматуры.
– Зава, вперед не лезь! Стулом прикрывайся! – крикнул Илья, лихорадочно соображая, чем отбиваться от новых врагов. Времени на размышления было мало – камуфлированные близнецы устремились в атаку.
Арматурина в руке ближайшего к Илье бойца со свистом рассекла воздух и на излете проломила в столешнице здоровенную дыру. Илья увернулся чудом и тут же понял: если они бьют с такой силой, значит, пришли не бить, а убивать…
Крак! Под ударами второго камуфляжника стул в руках Завы разломился надвое. Вадик, неумело отмахиваясь оставшейся у него в руках спинкой, прижался спиной к стене возле окна…
«Окно! – словно обожгло Илью. – Это наш единственный шанс!»
Отбросив бесполезный ножик, он толкнул стол навстречу своему противнику, подхватил тяжелую банку, в которой среди смешанной с землей жижи еще слабо шевелился стебель алоэ, и с силой швырнул ее в окно.
Вместо ожидаемого треска рамы и звона выбитых стекол раздался странный лопающийся звук, как будто бы окно оказалось из полиэтилена, и в ту же секунду Илья с изумлением увидел на месте болотистой пустоши заваленные мусором задворки, бурую стену из выщербленного кирпича и остов раздолбанной легковушки. Ни рамы, ни стекол не было и в помине – оконный проем представлял собой обыкновенную прямоугольную дыру в стене.
– Зава, беги!! – Илья кинулся ко второму бойцу, по-американски толкнул его плечом в живот, и они вместе рухнули на грязный, заляпанный синей жижей пол.
Придавив камуфляжника своим весом, Илья приказал себе забыть про второго и принялся выкручивать арматурину из клешнястых рук. Спустя секунду он понял, что с таким же успехом можно отнимать медный меч у Минина и Пожарского.
Тогда Илья нанес своему противнику коварный удар локтем в глаз, вскочил, ногой со всей дури пнул второго, уже занесшего арматурину, в пах и повернулся к окну. Оттуда неожиданно появился лихорадочно стаскивающий с лица очки Зава, которому полагалось сейчас мчаться прочь со всех ног и голосить, на ходу набирая «02» на мобильнике. По выпученным глазам друга Илья понял, что так просто убежать им не удастся.
Со двора донесся разноголосый мат и крики.
– Илюха, там… – Зава не успел договорить, набежавшие сбоку люди сбили его с ног.
– Аа-а-а!! Ну держись, уроды! – Илья подхватил арматурину, выпавшую из рук второго бойца, и очертя голову полез в оконный проем, где невесть откуда взявшаяся толпа крепких мужичков, чернявых теток и расхристанных детей била Заву смертным боем.
Перед глазами на мгновение возникло видение из той жизни: горы, глинобитные стены и похожая орущая толпа, остервенело рвущая на части уже мертвое тело в окровавленной тельняшке. Илья скрипнул зубами и, не раздумывая, вытянул ближайшего черноголового мужика арматурой по спине. Тот упал, завопил что-то, и тут на Илью накинулись со всех сторон. Он отмахивался, нанося удары, и все старался пробиться к Заве, поскольку понимал – у неопытного социолога выйти из такой драки без серьезных увечий нет никаких шансов.
В какой-то момент Илье почти удалось разглядеть Заву, вжавшегося в кирпичную стену и вяло водящего руками, но в ту же секунду ему на голову словно рухнула стена, и в глазах у Ильи все померкло…

* * *

– Интележно, ежли выжитый жуб вжтавить облатно, плилажтет?
Илья пошевелился и застонал – тело отозвалось резкой болью, а в голове как будто ударили колокола. Он с трудом приоткрыл один глаз – второй заплыл и ничего не видел – и огляделся.
Над ним, совсем рядом, виднелся обитый знакомым ковролином потолок, а через спинку сиденья к Илье нагнулась жуткая сине-красная рожа, которая прошамкала огромными кровоточащими губами:
– Живой? Жейжаж поедем…
– Зава… – прошептал Илья и не узнал своего голоса. – Что… Как мы…
– Потом… – махнул рукой Зава. – Ожки вот я потелял… Плохо.
«Троллер» затарахтел, завелся и двинулся вперед…
В травмпункте на Петровке лысый усталый врач быстро обработал им раны, сделал инъекции обезболивающего и противостолбнячной сыворотки. Осмотрев и общупав Илью, он покачал головой и отправил его в сопровождении медсестры на рентген.
Заклеенный пластырями и изрисованный зеленкой Зава сидел в углу кабинета на клеенчатой кушетке и все крутил в пальцах свой зуб, сокрушенно качая головой. Как он умудрился подобрать его в такой заварухе, для Ильи так и осталось тайной.
– Побои фиксировать будем? – поинтересовался врач, открывая журнал.
– Нет. Не надо. Мы жами виноваты – окажалиж не в том межте не в то влемя… – Вадик со вздохом положил зуб в карман и, в свою очередь, спросил:
– Жкажите, а жывает, жаллюжинажии у двоиж жражу?
– Галлюцинации у двоих? Без алкоголя, наркотиков и других препаратов? – лысый эскулап задумался. – Хм… Если только газы… Или гипноз. Нет, в моей практике коллективных галлюцинаций у трезвых людей я не припомню.
– Вот и я о жом же… – кивнул Зава.
Переломов у Ильи, слава богу, не обнаружилось, но множественные ушибы, сотрясение мозга и здоровенная гематома на затылке – это тоже не ишак чихнул, и врач выписал направление на госпитализацию.
– На вашем месте я бы все же обратился в милицию, – сказал он напоследок.
– Вот когда окажешься… на нашем месте… – невежливо прохрипел в ответ Илья, и друзья покинули травмпункт.
– Ну жто, в жольнижу? – спросил Зава, заводя «троля». Илья полуприлег на заднее сиденье – сидеть он не мог, бока болели неимоверно – и ответил:
– Погоди пока… Ты мне лучше расскажи… Ох… Ты расскажи, как мы… ну, выпутались…
– Я и жам не жнаю… – Вадик осторожно потрогал распухший нос. – Когжа жебя по голове ужалил, я на них… плыгнул… И вдлуг – жах-жах, и мы уже в длугом дволе, и воклуг – жигане, жомжы какие-то… Тежя жлажу ногами жинать жтали, а я еще жегал от них… А пожом вже лажбежались вжлуг…
– Ладно, после обсудим. Куда мы сейчас? Мои нас точно в больничку отправят, мать и слушать ничего не будет. Так что поехали к тебе. Думать надо… – прохрипел Илья и откинулся на сиденье. Перед глазами у него стояли жуткие картины – готический пейзаж за окном московского дома, ожившее алоэ, похожие на биороботов из фантастического фильма громилы с арматурой в нечеловечески сильных руках и озверевшая толпа, готовая до смерти затоптать первых встречных…

* * *

Отец Вадика Завадского принадлежал к той редкой категории мужчин, которая искренне огорчалась неуспехам своих отпрысков на хулиганском поприще.
«Если боишься дать в морду – какой же ты после этого мужик?» – не раз гремел в квартире Завадских голос Бориса Сергеевича, когда сын приходил домой с фингалом и весь в слезах. Правда, воспитать из Завы второго Брюса Ли отцу так и не удалось, но и рохлей, постоянно подставляющим всем желающим свои многочисленные щеки, Вадим быть перестал.
Так или иначе, но к боевым отметинам на лице сына в семье Завадских относились спокойно, в отличие от семейства Приваловых, где любая Костина царапина доводила его мать до истерики.
Но когда Зава и Илья ввалились в прихожую, открывший им дверь Борис Сергеевич выронил газету и закричал каким-то фазаньим голосом:
– Варя! Ва-аря! Аптечку сюда, быстро!
Естественно, еще по дороге друзья договорились родителей в историю с Костей, ожившим алоэ и камуфлированными бойцами не посвящать. Наскоро придуманная байка про заступничество за честь некой блондинки, которой грязно домогались гастарбайтеры с Западной Украины, старших Завадских вполне удовлетворила.
Вадима и Илью по второму кругу обработали всевозможными антисептиками, мазями и пластырями, после чего Зава гордо продемонстрировал родителям выбитый зуб, и Варвара Олеговна, вся в слезах, бросилась звонить знакомым стоматологам.
– Сейчас всем нам самое то – релакснуть грамм по двести, – словно подслушав мысли Ильи, сказал Борис Сергеевич. Он подошел к старинному буфету, открыл дверцу, и спустя несколько секунд на журнальном столике у дивана уже красовался самый гениальный из всех натюрмортов: пузатенький графинчик, благородно скрывавший свое содержимое за изысканной гравировкой, блюдце с нарезанным лимоном и несколько серебряных рюмок.
– Боря, ты с ума сошел! – всплеснула появившаяся в дверях Варвара Олеговна. – У мальчишек и так стресс, а ты еще и…
– Мам, ты ижи, я жыжтло… – деловито потер руки Зава, направляясь к столику, но Варвара Олеговна была непреклонна:
– Вот тебе феназепамчик, и никаких разговоров! Тебе же сейчас наркоз, возможно, предстоит. Марта Генриховна сказала, что если каналы не травмированы, возможно вживление. Все, поехали, поехали…
В итоге Вадим с матерью уехали спасать зуб, а Илья с Борисом Сергеевичем расположились в большой комнате квартиры Завадских – релаксировать и общаться.
В графинчике оказался весьма неплохой коньяк, и Илья, после первой скривившись от жжения в разбитых губах, через несколько минут почувствовал себя намного лучше.
Само собой, вначале разговор пошел все больше на боевые темы. Борис Сергеевич еще раз дотошно выспросил подробности мифического боя, искренне посетовал, что его там не было.
Выпили по второй. Завадский-старший сам вспомнил пару «веселеньких», как он выразился, эпизодов. Илья подкинул несколько своих, еще школьных случаев. В животе у него ровно и мощно разгорелась коньячная форсунка, и умиротворяющее тепло разливалось теперь по всему телу, вытесняя боль и отгоняя тревогу.
Разговор от воспоминаний о драках и мордобоях плавно перетек к войне и межгосударственным конфликтам. Правда, Илья после армии на военные темы предпочитал вообще не говорить, поэтому на все попытки Бориса Сергеевича втянуть его в увлекательное ругание военной экспансии США ответил своим любимым анекдотом: «Чем различаются две страны – США и Афганистан? Одно – дикое, варварское, террористическое государство, управляемое шайкой агрессивных малообразованных людей и населенное кровожадными инфантилами с полным отсутствием морали, готовое убивать людей в любой точке земного шара лишь за то, что их мнение незначительно отличается от принятого у них… А другое – небольшая горная страна в Центральной Азии».
Посмеялись, выпили. В итоге, когда уровень коньяка в графине опустился «ниже пояса», «в центре внимания высоких выпивающих сторон» (опять же выражение Бориса Сергеевича) остались лишь история и политика, из внутренней быстро ставшая внешней. Что и говорить, Гондурас по-прежнему беспокоил россиян ничуть не меньше, чем новые законы, принятые Думой, и Илья с Борисом Сергеевичем не были тут исключением.
Завадский-старший, имевший свою собственную точку зрения на все происходящие в стране и мире события, вещал не хуже мастистого политолога.
– Илья, тебе никогда не бросались в глаза некоторые странности развития европейской, ну и нашей, русской цивилизации?
– Какие, Борис Сергеевич?
– Понимаешь, существуют некие исторические законы, главный из которых, говоря простым языком, звучит так: «Всему свое время». И в древнем мире, и в античные времена, и в темные века раннего средневековья все так и шло… поступательно, не спеша, шаг за шагом. И вдруг, словно кто-то, очень могущественный, очень умный и очень хитрый, вмешался, перемешал карты, а потом раздал их не просто по новой, а по-своему.
– Вы что имеете в виду?
– Несколько моментов, но моментов очень важных. Во-первых, порох и изменение всей военной доктрины европейцев. Ты знаешь, что пороховые смеси были известны в Европе еще во времена Юлия Цезаря? Однако никто не принялся лить пушки и фузеи или, на худой конец, делать пороховые ракеты…
– Но порох же китайцы изобрели…
– Ну что ты, Илья! Умный же парень, а повторяешь замшелые мифы. Изобрели, как ты говоришь, порох, я так думаю, сразу в нескольких странах, и было это очень давно, задолго до рождения Христа. Но одно дело – изготовить щепотку взрывающегося порошка, и совсем другое – наладить производство этого порошка в объемах, достаточных для ведения боя хотя бы одной батареей из пяти орудий. Понимаешь?
Илья кивнул. Он действительно начал понимать, что ему хочет сказать Борис Сергеевич.
– Для производства нескольких тонн пороха нужен не просто гениальный химик-самоучка, нет, нужен настоящий пороховой заводик, – продолжил свою мысль Завадский-старший. – И даже в том же пресловутом Китае, где государственное администрирование было всегда на гораздо более высоком уровне, чем в Европе, и где селитру производила сама природа, пороховых заводов не было, и порох для ракет, бамбуковых трещоток и зарядов, годных для подрыва вражеских укреплений, изготавливали умельцы-одиночки.
– А в Европе…
– А в Европе раз – и массовое производство! И едва только пороховое, огнестрельное оружие стало массовым, появляется второй фактор. Назовем его новым сознанием, или, если угодно, новым мышлением. Не улыбайся, Горбачев тут ни при чем. Европа долгие века была исключительно католическим регионом, всякое инакомыслие подавлялось весьма жестоко, достаточно вспомнить альбигойские войны. Католицизм въелся в души, вошел в сознание, изменил менталитет всех европейских народов. И вдруг – трах-бах – гуситские войны, Реформация, Лютер, кальвинизм, протестантство. Как будто бы кто-то, оставаясь за кулисами, подсунул актерам на сцене другой текст. И родилась новая реальность, новый менталитет, который проявил себя ярче всего на удаленных от континентальной Европы территориях – в Англии и Северной Америке.
– Ага, – кивнул Илья. – Эксперимент типа. Люди с новым, как вы сказали, мышлением в противовес мышлению традиционному, католическому. Интересно, но бездоказательно. В школьных учебниках подробно изложены все предпосылки возникновения протестантизма…
– Ай, при чем тут школьные учебники? Это же было только «во-вторых»!
– А есть и в-третьих?
– Конечно! «В-третьих» логически вытекает из «во-первых» и «во-вторых» – вооруженные огнестрельным оружием и новой идеологией носители протестантского мышления переворачивают весь ход мировой истории. Возникает новый общественный строй…
– Капитализм?
– Ты прямо схватываешь на лету. Конечно. Вот смотри – неуклюжий рабовладельческий строй просуществовал тем не менее долгие-долгие тысячелетия. Гораздо более эффективный в экономическом плане феодализм – всего около тысячи лет и был сметен возникшим, как чертик из табакерки, капитализмом. Не везде, конечно, а только в самых развитых странах. Некий «кто-то» словно бы подстегнул историю, открыл шкатулку Пандоры, и на человечество посыпались дары, которые оно с трудом успевало ловить. Развитие европейской цивилизации от последовательного перешло в скачкообразный режим. И мне кажется, я понял, для чего это было нужно нашему «кому-то»…
– Ну и для чего? – Илья заинтересованно посмотрел на Бориса Сергеевича.
– Дело в том, что феодалы, аристократы, все эти герцоги и графы – мало и плохо управляемые люди. Они – лидеры, правители, каждый сам себе на уме, каждый в своей вотчине воротит то, что хочет. Консолидировать их – занятие практически безнадежное. Феодал, опираясь на своих вассалов и подданных, не нуждается ни в покровителях, ни в союзниках. Иное дело – капиталист, буржуй, если использовать большевистскую терминологию. Тут на первый план выходит не грубая сила, а дипломатия, искусство ведения переговоров, искусство договариваться, гибкость и хитрость…
– И, создав при помощи новых военных технологий и нового мышления в Европе капиталистическое общество, этот ваш некий «кто-то» начал им управлять «из-за кулис», да? – Илья оживился еще больше. Теория Вадимова отца его заинтересовала, и он уже улавливал, куда дальше помчится ретивая мысль Бориса Сергеевича.
– Именно! Маргинальные политиканы всех мастей, вопящие о «мировой закулисе» и всемирном заговоре, не так уж далеки от истины, но только они не могут отвлечься от конкретной исторической ситуации. Идем дальше. Подчинив себе Европу и Америку, наш «кто-то» начинает распространять свою экспансию окрест. Под боком у него – огромная страна с чуждым протестантскому менталитетом и вовсе не собирающаяся переходить на капиталистические рельсы…
– Россия? – Илья усмехнулся.
– Конечно! И наш «кто-то» сперва совершает диверсию – пытается привлечь на свою сторону законного монарха…
– Это какого?
– Ну Петра, конечно же!
– Ага… А когда не получилось…
– А когда не получилось, натравливает на нас самую боеспособную армию Европы той поры – шведскую! – Борис Сергеевич торжествующе сверкнул глазами, налил Илье и себе коньяка, поднял серебряную рюмку. – Будем здоровы!
Илья выпил и вдруг хлопнул в ладоши:
– О! Я понял! И Наполеон – это тоже попытка подчинить нас, ведь феодализм-то в России существовал до… М-м-м…
– До 1861 года. Но это еще не все! Едва только Российская империя перешла на капиталистические рельсы и, кстати говоря, стала весьма управляемой, в экономическом по крайней мере плане, как следует новый «трах-бах». И вот тут в моей теории до сих пор нет ясности… То ли оно само так произошло, стихийно – коллективное бессознательное сработало, то ли у нас тоже есть свой «кто-то», который в контрах с европейским «кем-то»…
– Вы про революцию?
– Да. Что такое социализм по-русски? Это – феодализм с человеческим лицом… Нет, подожди, не протестуй! На начальном этапе, конечно, большевизм пролил столько крови, что мало никому не показалось… Но! Так хорошо, как жил простой народ в семидесятые годы прошлого века, у нас в стране люди не жили никогда. Вообще никогда, понимаешь?
– Да ну, врете вы все, Борис Сергеевич… – Илья улыбнулся. – Этот же был, как его… О, застой, вспомнил. Диссиденты там всякие, железный занавес, угнетение свободы слова…
– Какая свобода слова? Илья, не ерунди! Пойми – для любого государства хорош лишь тот строй, при котором нормально живется большинству граждан этого государства. А мы в семидесятых – начале восьмидесятых хорошо жили. Деликатесов, возможно, и не хватало, но, во-первых, не деликатесом единым, а во-вторых, в коопторговских магазинах всегда можно было купить все. Да не в этом дело, изысканная жратва – это вообще фетиш какой-то стал… Важно другое – тогда нищих не было. И голодных. Совсем. Каждый – пенсионер, инженер, уборщица, художник, токарь, строитель, механизатор, каждый, повторю, имел крышу над головой, зарплату, на которую мог прокормить себя и семью, его дети ходили в детсады и школы, бесплатно, заметь, и в вузы тоже поступали бесплатно, и в пионерские лагеря ездили, и в кружки и секции ходили… Э-эх… Сейчас в это и поверить-то трудно. Беспризорников – не было! Бандитов – не было! Хулиганье – да, было, но это…
– Ну прямо идеальное общество, страна Утопия… – опять усмехнулся Илья.
– Да нет, конечно, далеко не идеальное. Проблем хватало… – Борис Сергеевич грустно покачал головой. – Однако были стабильность, высокая рождаемость и счастливое детство у ребятишек. Что еще надо? Свободы выйти на Красную площадь и громко проорать в сторону Кремля: «Вы все козлы!»? Хм… А нормальному человеку это вообще-то зачем?.. Ну, да бог с ней, со страной, которой не было…
– Как вы сказали? – Илья удивился. – «Страна, которой не было»?
– Да. По моей теории вмешательства «кого-то» в мировую историю, СССР не должен был появиться вообще. Ну, собственно, «кто-то» победил – Союза не стало, словно и вовсе не было. Теперь мы – часть владений «кого-то», или, скорее, задний двор этих владений, и делает он тут все, что захочет. Спор физиков и лириков закончен. Победили циники…
– А как же правительство, президент? – обескураженно спросил Илья.
– А, брось, Илюша. Это все, как, впрочем, и везде – лишь внешние атрибуты…
– Да кто же он такой, этот «кто-то»? – взорвался наконец подогретый коньячными парами Илья. – Дьявол? Инопланетный разум? Секта гениев?
– Вот и мне хотелось бы это узнать… – задумчиво протянул Борис Сергеевич. И помолчав, добавил: – Право выбора есть у каждого. А если кто-то этим правом воспользоваться не хочет, тут же найдутся те, кто выберет за него.
Увлекательная беседа неожиданно прервалась: Илья еще кипятился, желая продолжить рассуждения, но старший Завадский вдруг ушел в себя и замолчал.
А тут еще, как по заказу, по телевизору началась аналитическая программа, в которой «счастливые люди великой страны» наперебой хвалили последние решения правительства, на словах вроде бы направленные на улучшение жизни народа, а на деле…
– Ну вот же, вот! Дожили, у нас уже, как у Оруэлла: «Норма выдачи шоколада увеличена с трех граммов до двух!» – саркастически усмехнулся Борис Сергеевич, снял со стены гитару, потенькал струнами, настраивая, и пропел:

Окрестности в пожаре
Пылают за окном.
Король наш старый Гарри
Подвинулся умом.
На нивах опаленных
Зерна не соберешь – 
Летят отряды конных,
Вытаптывая рожь.

– Это вы про кого? – поинтересовался Илья, поудобнее устраиваясь на диване. Бока у него все же побаливали, даже сквозь коньячную анестезию.
– Про одного английского короля, – снова усмехнулся отец Вадима. – Он, как говорится, уже умер… давно…
– А дальше там как?
– А дальше там так:

К чему страдать – трудиться, —
Все пущено на слом.
Не дай вам бог родиться
При Генрихе Шестом!
Чье над полками знамя?
За что ведется торг?
Кто править будет нами —
Ланкастер или Йорк?
Какого нам вельможи
Ни прочат короля,
Для нас одно и то же —
Неволя и петля.
Милорд наш веселится,
Да мало толку в том.
Не дай вам бог родиться
При Генрихе Шестом!

Борис Сергеевич прижал струны рукой и замолчал, задумавшись…
Илья пошевелился, устраивая ноющую руку поудобнее, и снова спросил:
– А чье это?
– А? Что? А… Это – Городницкий, «Песня крестьян». Удивительно актуальные для начала XXI века стихи, не правда ли?..

Повсюду запах гари,
Покинуты дома.
Король наш старый Гарри
Совсем сошел с ума.
Не даст тебе Создатель
Дожить до старых лет, —
Бросай соху, приятель,
Берись за арбалет!
Стрела летит, как птица,
Повсюду лязг и стон…
Не дай вам бог родиться
При Генрихе Шестом!

– Бросай соху, приятель, берись за арбалет… – прошептал Илья, и внутри у него все похолодело от неприятного предчувствия…

* * *

Когда Варвара Олеговна и Зава вернулись, их взорам предстала такая картина: на диване крепким сном спал Илья, а Борис Сергеевич тихонько мурлыкал что-то, склонившись в кресле над гитарой.
Вадим, задрав губу и продемонстрировав отцу заново обретенный зуб, подхватил графин – но, увы, вожделенного плеска не услышал.
– Ну вы… Гады!.. – прошипел Зава, выразительно вращая глазами.
– Иди, иди… – так же шепотом ответил ему отец. – Ты феназепам пил, тебе нельзя.
– Да ничего я не пил, я его… ее… таблетку, короче, на лестнице выкинул. Что я, ненормальный – таблетками травиться, когда тут коньяк… Был…
И огорченный Вадик убрел на кухню – пить чай с вареньем и в пятый раз рассказывать матери про сегодняшние приключения. Причем, если бы Варвара Олеговна и Борис Сергеевич вздумали сравнить рассказы двух бойцов, они были бы невероятно удивлены их несостыковками…

Глава пятая

В кабинете, заперев дверь и дав дежурному указание никого не пускать, Громыко положил перед собой извлеченное из файл-папки письмо, написанное мелким, убористым почерком, – четкие ровные строки, бисеринки букв – и углубился в чтение:

«Здравствуйте, глубокоуважаемый Геннадий Иннокентьевич! Пишет вам, во исполнение давнего обещания, раб Божий Петр. 
Спешу сообщить вам, что мне удалось получить доступ в известный вам архив, и в результате кропотливой работы я обнаружил удивительные документы, проливающие свет на многие доселе неизвестные никому, в том числе и вам, факты. 
Прежде чем приступить к краткому их изложению, не могу не восхититься вашей способностью к предвидению. Практически все ваши гипотезы так или иначе подтвердились. 
Теперь о главном: в архиве я нашел целый ряд документов, объединенных общей темой. Работы по этой теме велись одним из подразделений «Ананэрбе» и попали в Россию вместе с остальным архивом этой организации после Второй мировой войны. 
Во-первых, мое внимание привлек к себе более поздний список некоего путевого дневника, который я частично перевел на русский язык. Это – записки какого-то безвестного монаха, по-видимому состоявшего в исчезнувшем еще в эпоху Крестовых походов Ордене Святого Лазаря… 
Монах, имя которого, как я писал выше, неизвестно, приблизительно в IX веке предпринял путешествие на Восток, скорее всего в район нынешнего Ирана, где и встречался с каким-то Старцем (в дневнике он так и значится, с большой буквы – Старец). 
Старец, по-видимому, – иерарх местной религии, рассказал монаху, что еще в допотопные времена на Земле существовала могучая цивилизация, владевшая всем миром. 
«Они были подобны богам и заменили богов силой своей». Центром этой цивилизации, по всей видимости, являлся некий континент или остров, находившийся где-то «посредине бескрайнего моря на Юго-Востоке». Учитывая, что Старец жил в Центральной Азии, можно предположить, что речь идет не об Атлантиде, а, скорее, о мифической Лемурии, расположенной в Индийском или Тихом океане. 
Цивилизация лемурийцев (назовем их пока так для ясности) двигалась не по технократическому пути развития. Судя по рассказам Старца, они «умели использовать энергии бесплотных сущностей, человеческой мысли и самой жизни», т. е. то, о чем вы мне писали. 
Под действием этих энергий (которые я условно назвал, используя вашу терминологию, марвельными) лемурийцы переродились сами, а с их помощью преобразили окружающий мир. 
Перерождение, по всей видимости, заключалось и в изменении сознания, и в искажении внешнего облика. Интересная деталь: Старец упоминает, что истинные лемурийцы обладали «обликом дивным, взглядом пугающим, речью чарующей и кровь их, будучи отворенной из жил, окрашивалась бирюзой». Как тут не вспомнить вашу гипотезу о возможности купрумизации кислородообменных процессов в организме под действием определенных внешних факторов, в частности все тех же марвельных энергий! 
Далее: больше всего ценили лемурийцы знания о человеке и мире, в котором он живет. Преображенная стараниями лемурийцев, Земля являла собой райский сад, и остальные люди, находившиеся в ту эпоху в совершенно первобытном состоянии, не ведали забот о хлебе насущном. 
По словам Старца, «боги разгневались на сравнявшихся с ними» и покарали лемурийцев (параллели с Платоновской Атлантидой наводят на мысль, что все это – не случайно). Так или иначе, но произошла глобальная катастрофа, в результате которой Лемурия погибла, погрузившись на дно морское. 
Отдельные лемурийцы выжили, но их цивилизация безвозвратно угасла. Остались лишь некие «инструменты, с помощью которых лемурийцы управ ляли миром». По всей видимости, речь идет о неких артефактных приборах, позволявших их создателям контролировать и использовать марвельные энергетические потоки. 
На этом дневник монаха-лазарита обрывается. 
Во-вторых, исследователи из «Ананэрбе» провели большую работу, собрав множество фактов, так или иначе касающихся лемурийской цивилизации и, в особенности, тех самых «инструментов», а также загадочной «Книги Паука». По мере моих возможностей, я скопировал большинство документов и перешлю их вам в самое ближайшее время. Будьте готовы – объем весьма велик! Особенно обратите внимание на параллели между обретением лемурийских артефактов и началом религиозных войн в Европе, которые проводят исследователи в сопроводительной запис…» 

На этом текст письма «раба Божьего Петра», адресованного неизвестному Геннадию Иннокентьевичу, обрывался.
Громыко потер виски – утонувшее было в пиве похмелье вновь всплыло и в голове опять застучали отбойные молотки. Дело «ЧК» становилось все запутаннее и запутаннее, и письмо вопреки ожиданиям никакой ясности не внесло.
Майор вытащил второй том дела и еще раз просмотрел информацию по последнему потерпевшему:
«Так, Ипатьев Петр Павлович… Родился, учился, армия, Афган… Ага, а потом семинария. Бывает, бывает… Так, дальше: закончил с отличием, женился, получил приход… Челябинская область, поселок Синеглазово, храм Вознесения Господня. Лишен сана в 1999 году. Хм? А, вот в чем дело: «защищаясь, превысил пределы допустимой обороны». Убийство. Два года условно. А кого убил? Тэк-с… Потапов Ю. Н., 1983 года рождения. Сопляк совсем! И за что его Ипатьев грохнул? Сатанисты громили кладбище при храме… У-у-у, крутой батюшка, в одиночку против семнадцати-то человек!
Угу, связей с Русской Православной церковью не порвал, числился консультантом при отделе катехизации и религиозного образования Священного Синода, занимался историей религии, сотрудничал с… с целым списком сотрудничал. Но нет, тут нашего Геннадия Иннокентьевича нет… В Москву приехал за два дня до убийства на Третий Международный Конгресс православной культуры. Номер в гостинице «Вологда» забронирован заранее организаторами конгресса… Хм-хм… Что же ты нарыл в известном этому Геннадию Иннокентьевичу архиве, гражданин Ипатьев? «Ананэрбе» – это вроде в Третьем Рейхе оккультисты такие были…»
Внимательно прочитав протоколы осмотра места происшествия и опроса свидетелей, Громыко уныло захлопнул папку: никаких зацепок! Почему, для чего Черный киллер, в числе клиентов которого до Ипатьева значились исключительно сильные мира сего, получил заказ на ликвидацию попа-лишенца?
«Стоп! – сказал себе Громыко. – Ты же с пьяных глаз пропустил главное, сыщик, мать твою! А документы-то, объем которых весьма велик!»
Он еще раз перешерстил бумажки в папке – так и есть, глухо, никаких документов при осмотре в номере Ипатьева обнаружено не было…
Громыко ткнул кнопку селектора и объявил:
– Любарский, Доронин, Коваленкова – через пять минут у меня!
Откинувшись на спинку кресла, майор с сожалением подумал об оставленном и без того укуренным руф-бордерам пиве и закрыл глаза, ожидая подчиненных…
Оперативники вошли все разом, расселись и вопросительно уставились на шефа. Это были проверенные, старые кадры, даже двадцатишестилетняя Яна работала с Громыко уже четвертый год, а знакомы они были еще дольше.
Похмельный майор неожиданно вспомнил, как она впервые появилась у них в оперчасти – курсанточка, девочка с картинки, этакая кукла, «от стола два ствола». Первым делом кукла дала по яйцам капитану Сидорчуку, вздумавшему эти самые яйца к ней подкатить, вторым – пробила по базе номер некоего джипа. И горько плакала, выяснив, что джип сей совместно с тремя седоками вдребезги разбился весной 1995 года на выезде из города Смоленска. Впрочем, это были первые и последние Янины слезы, виденные Громыко.
Оперативница из Коваленковой получилась экстра-класса. «Шутя и играясь», расплетала она хитроумные петли, вывязанные на погибель органам правопорядка коварными злодеями, лихо брала в одиночку таких шкафов, что омоновцы, обычно успевавшие к шапочному разбору, дали ей кличку «мадам Дзю», намекая на известного боксера, мастера сокрушительных нокаутов.
Остальные ребята в отделе были не хуже. Громыко сам подбирал кадры, воевал с начальством и Службой собственной безопасности, прикрывая своих оперов, если вдруг случалось им «превысить меру служебной ответственности».
С таким контингентом (любимое выражение замминистра: «Громыко, бля, у тебя не подчиненные, н-нах, у тебя, бля, контингент, как на зоне! И зона по всем по вам, н-нах, плачет, понял-нет?») можно было не только Черного киллера, Шамиля Басаева брать ночью без оружия.
«Отставить», – сам себе приказал Громыко, не в меру расчувствовавшись. Приоткрыв глаза, он сунул операм письмо:
– Ознакомьтесь, коллеги. Потом прошу высказывать соображения.
И снова смежил веки – посталкогольная апатия навалилась на него, как перина на котенка. Вроде и не помираешь, дышать можно, но и выбраться нет никаких сил…
Когда чтение закончилось, Любарский – заместитель и правая рука начальника МОРа, высокий, худощавый, с седеющими висками, спокойно сказал:
– Дело ясное – ищем адресата. Насколько я помню, среди контактов Ипатьева человека с такими инициалами нет, а имя-отчество редкое, это Иванов Петровичей да Сергеев Александровичей у нас полно, а Геннадия Иннокентьевича найти, я думаю, сможем. Проверим, кто из историков сотрудничает с РПЦ, поднимем адресные базы, сделаем запрос в Центральный информаторий… Причем искать нужно и среди живых, и среди мертвых. Если хозяин Черного киллера заинтересован в уничтожении улик, связанных с научной деятельностью Ипатьева, то Геннадий Иннокентьевич в списке на устранение – номер один.
– На-ж-вца-б-п-пловить! – Яна мечтательно закатила глаза.
– Мне покоя не дает один момент, – подал голос кряжистый Доронин, которого в отделе звали «человек с лицом гориллы».
– Что, Леня? Говори… – Громыко с усилием выпрямился и облокотился на стол.
– Наш друг, «чекист» этот самый – профи, каких поискать. Не мог он просто так, по рассеянности письмо это потерять. Не верю я в такие случайности!
– Всякая случайность, как известно, – всего лишь частный случай закономерности… – нудным голосом сказал Любарский. Помолчал и продолжил: – Но в самом деле, потеря Черным киллером письма – это само по себе очень странно. А если это – обманка?
– Как-у-з-йца, л-жный-след! – Яна изобразила пальцами убегающего по полировке стола куда-то в сторону зайчика. – Но-д-р-ргих-заце-пк-нет!
– Ага, вы мне еще стихи тут начните сочинять! – не выдержал Громыко. – Сам знаю, что все это хреново выглядит и еще ху… хреновее пахнет. Но кроме Геннадия Иннокентьевича, нету у нас ничего, а через месяц с лишним мне начальству на стол нужно результаты положить. Ре-зуль-та-ты! Ясно вам? Поэтому берите всех, задействуйте все каналы, подключайте кого угодно, хоть Администрацию президента, но чтобы через три дня этот самый Геннадий Иннокентьевич был вычислен. Все, идите, работайте…

* * *

Как и предполагал Любарский, найти человека, которому погибший Ипатьев писал перед смертью, оказалось не так уж и сложно – достаточно было внимательно изучить выданные из Центрального информатория МВД списки людей, профессионально занимающихся историей.
Геннадий Иннокентьевич Жуков, доктор исторических наук, профессор Курганского Государственного университета, отыскался на второй день. Доронин позвонил в Курган, но на кафедре, которую возглавлял Жуков, ему сообщили, что профессор вчера уехал в Москву, в командировку, хлопотать по поводу получения денежного гранта для студенческого исторического общества. Поезд № 33, фирменный «Зауралье», вагон пятый, место двенадцатое…
– Ага! – обрадовался, услыхав единственную за последнее время благую весть, Громыко и, потирая руки, завопил голосом Карабаса-Барабаса: – Золотой ключик сам плывет ко мне в руки!
Параллельно выяснились интересные вещи, которые в целом укладывались в общую канву: в феврале, когда был убит Ипатьев, Жуков на два месяца уехал за границу и вернулся буквально неделю назад. Причем уехал за несколько дней до убийства, соответственно, если бы хозяин Черного киллера решил убрать Жукова следом за Ипатьевым, сделать это у него возможности не было.
Встречать Жукова поехал Любарский. С вокзала он позвонил шефу и голосом тайского охотника, выследившего логово тигра-людоеда, произнес:
– Коля, Жукова ведут! За ним хвост, понимаешь? Я чую, это – он, «чекист»…
В такой ситуации везти профессора в отдел, да и вообще встречаться с ним было бы большой глупостью. Громыко сменил Любарского тремя оперативниками, за обнаруженным хвостом отправил пару лучших топтунов и вновь созвал триумвират под собственным председательством.
На повестке дня, понятное дело, стоял один вопрос – засада своими силами или все же поделиться триумфом победы с коллегами? То, что едва хозяин «чекиста» получит информацию о том, где остановился Жуков, он пошлет туда своего устранителя, ни у кого не вызывало сомнений. Профессиональная интуиция, именуемая Яной «чуйка», редко подводила майора Громыко и его коллег…
Спустя час пасущие профессора опера доложили: Жуков остановился в гостинице «Мир», в настоящий момент находится в своем номере на седьмом этаже. Почти тут же прозвонились топтуны: опекаемый ими хвост довел свой объект до гостиницы «Мир», поошивался в фойе, выяснил, какой номер выделен профессору, сделал звонок по телефону и сейчас пьет пиво возле метро «Краснопресненская», наблюдение продолжается.
– Все, баста, карапузики, кончилися танцы! – грохнул кулаком по столу Громыко и ткнул пальцем в Доронина: – Леня, берешь Кузина, Максимова, Горбатко и Степаняна. Пулей в этот «Мир» и по-тихому. Сидите в номере и ждите. Витя с тобой потом свяжется. Все, пошел! И имей в виду – за профессора отвечаешь головой!
– Витя, твоя миссия сложнее: нужно поставить телефон в номере на прослушку, задействовать ОМОН, чтобы скрытно выдвинулся в район гостиницы на случай, если придется оцеплять квартал. Кроме того, группу Звягина срочно туда для внешнего наблюдения и контроля. И главное – ты координатор, все замыкается на тебя… Любарский кивнул:
– Коля, все будет нормально.
– Не сомневаюсь. Яна! Закряжина под седло, через минуту мы выезжаем. Возьми броники и двух ребят потолковее из группы Звягина… Стоп, отставить! У него и так всего пятеро. Ладно, поедем вдвоем. Все, понеслась душа по кочкам!
Напевая:

– И северный ветер ударил в прибой,
В сухой подорожник,
В траву зверобой! —

Громыко отпер сейф, сунул в кобуру под мышкой пистолет и двинулся к двери, продолжая повторять про северный ветер, прибой и зверобой. Из этой старой песни он знал лишь одну строчку, но этого было вполне достаточно. Майору нравились внутренний ритм и бодрый оптимизм, звучащие в непонятных словах. А именно оптимизма ему сейчас, накануне встречи с Черным киллером, как раз и не хватало…

* * *

Впервые Черный киллер проявил себя осенью 2002 года, грохнув главу крупного банка «Иридис» Сулеймена Вагизовича Ибрагимбекова прямо в его собственном рабочем кабинете. Попутно «чекист» замочил двух бодигардеров, секретаршу и уборщицу, которая имела несчастье в неурочное время приехать на работу за зарплатой.
Сыщикам, несмотря на отстрел всех встреченных убийцей свидетелей, досталась запись с камер слежения, на которой облаченный в черный костюм и черную маску-спецназку худощавый мужчина с неимоверной быстротой палил «по-македонски» из двух «люгеров» с глушителями. Причем, как определили специалисты, на вооружении киллер имел не традиционные «парабеллумы» Р-08, а новейшие, модернизированные конструктором Альфонсом-Петером Риллем 18-зарядные монстры с полимерной рамкой и механизмом полувзвода.
Что интересно, после бойни киллер спокойно вышел из банка и, как пишут в дешевых детективах, «растворился в толпе».
Спустя четыре месяца он появился вновь, расстреляв, и опять прямо в офисе, главу некой нефтеторгующей фирмы господина Зенгеля Леонида Иосифовича. На этот раз трупов было трое – сам нефтеторговец, секьюрити на входе и некий случайный клерк, проходивший по коридору и попавшийся «чекисту» на пути.
Дальше – больше. Летом 2003-го прямо в подъезде собственного дома застрелен депутат Государственной думы Липатский. Как политик он был малоизвестен, зато в определенных кругах его хорошо знали как Липу, главу могущественного клана «арендодателей» (именно так теперь именовались те, кого журналисты в начале 90-х называли «рэкетирами»). Вместе с Липой погиб консьерж, и вновь оперативники получили в свое распоряжение запись убийства. Все в точности повторяло пленку из банка – черная фигура, маска, два «люгера». Министр скрипел зубами, Прокуратура топала ногами, в УВД Москвы стучали кулаками по столам. Опера пахали, как Микулы Селяниновичи, но никаких следов, которые могли бы вывести хотя бы на наводчиков, не говоря уже об исполнителе или заказчике, не было.
В январе 2004-го Черный киллер совершил свое самое громкое убийство – ликвидировал главу холдинга «Алатырь» Михаила Ивановича Боборыкина. Вместе с известным предпринимателем, входившим в сотню богатейших людей России, погибло семь человек, и в их числе – трое вооруженных охранников, причем они успели открыть ответный огонь, однако не сумели помешать «чекисту» положить всех точными выстрелами в голову и спокойно уйти.
Наконец, последним в страшном списке Черного киллера значился Петр Павлович Ипатьев, застреленный в номере гостиницы «Вологда». Что удивительно – никто из персонала или постояльцев гостиницы не помнил человека в черном костюме и маске, входящего в здание. Громыко склонялся к мысли, что киллер не только покинул номер Ипатьева через окно, но проник тем же путем, хотя, как и во всех прочих случаях, ни улик, ни свидетелей, за исключением руф-бордеров, не было…

* * *

Оперативники сидели в номере Жукова уже второй час. Громыко, приехав позже основной группы, быстро перераспределил людей, выставил наблюдательный пост в фойе гостиницы, оставил у перепуганного профессора бодигардами Доронина и Кузина, отправил Степаняна на пожарную лестницу, а сам с Горбатко и Максимовым засел в номере напротив.
Группа Звягина рассредоточилась вокруг гостиницы, два автобуса с омоновцами укрылись в соседних дворах. Яне Коваленковой майор отвел роль джокера в рукаве, для чего определил ее в чуланчик с уборщицкими ведрами и швабрами, расположенный через три двери от номера Жукова, и строго-настрого велел сидеть тише мыши.
Началось то, что сами оперативники называли жвачкой – томительное ожидание. Ловушка была расставлена по всем правилам, и теперь Громыко больше всего волновало – придет Черный киллер за жизнью профессора Жукова или не придет…
В 16 часов 27 минут рация в нагрудном кармане майора пискнула. Опера, вроде бы расслабленно дремавшие на стульях, мгновенно вскочили, доставая оружие. Громыко нажал кнопку, отрывисто бросил:
– Гром на связи.
– Гром, я – Налим, видел какое-то движение на крыше, – прошуршала рация голосом Звягина.
– Налим, понял тебя! – сквозь зубы прошипел майор, отключился и оглядел оперов. – Бляха, как он на крышу-то мог попасть? Сеня, дуй туда, но осторожно, без самодеятельности, только наблюдай. Связь каждые тридцать секунд!
Максимов кивнул, сунул пистолет под мышку и, напустив на себя равнодушный вид утомленного долгой командировкой постояльца, вышел в гостиничный коридор.
«Контрольки» от Максимова Громыко получил всего три. Затем Арсений замолчал и больше на связь не выходил.
– Всем – он здесь, – буркнул побледневший майор в рацию и тут же вызвал Степаняна: – Сережа, как у тебя?
Степанян тоже молчал. Выждав почти минуту, Громыко отключился и шепотом спросил у припавшего к дверному глазку двухметрового Горбатко:
– Что там? Тихо?
– Ага… – одними губами ответил тот, и в ту же секунду они услышали негромкий хлопок, словно бы кто-то с силой захлопнул раскрытую посредине пухлую книгу.
– Леня! Леня, что у вас? – тут же вызвал Громыко Доронина. В ответ раздалось еще несколько хлопков и вдруг прозвучавший пушечным выстрелом грохот «макарова».
– Вперед! – выхватывая пистолет, Громыко бросился к двери. Хлопнуло еще раз, из коридора раздались звуки какой-то возни, топот. Майор тронул Горбатко за плечо, но тот неожиданно начал заваливаться на него. Стукнул о половик выпавший из руки оперативника «макаров», запрокинулось широкое безусое лицо…
Пуля, пробив глазок, вошла Горбатко точно между бровей, разворотив переносицу.
Ба-нц! В голове у Громыко неожиданно как будто лопнула какая-то струна, и мир вокруг потек, исчезая, расплываясь…
Майор увидел перед собой бескрайнюю заснеженную равнину, поросшую заиндевелыми деревьями. Вдалеке, у тающего в морозной дымке горизонта, угадывалась деревенька. Под бешеным зимним солнцем золотом сиял куполок невеликой церквушки.
Все краски, все цвета были пронзительно-яркими, свежими, от чистого холодного воздуха кружилась голова, а нетронутые снега слепили глаза, поэтому Громыко не сразу заметил небольшое сельское кладбище, спрятавшееся в березовой роще.
Белые стволы берез, белые узорчатые кружева на ветвях – от всего этого веяло такой чистотой, такой неземной непорочностью, что куча коричневой глины возле свежеотрытой могилы на краю кладбища показалась Громыко кощунством, осквернением всего самого святого, что есть на свете.
Исподволь, откуда-то издалека до слуха майора донесся звонкий девичий голосок, высоко-высоко выводящий слова старинного романса:
– В лунном сиянии…
«В лунном сиянии», – прошептали сухие, запекшиеся губы. Громыко вздрогнул – он вдруг понял, ЧЬИ это губы. Черный киллер бесшумно шел по коридору, мимо него проплывали двери гостиничных номеров, впереди маячило окно.
– Снег серебрится… – пропел тонкий голосок. Двое мужиков в ватниках, упираясь, на веревках опускали в могилу гроб.
«Снег серебрится…» – прошептали губы. Окно было все ближе и ближе…
– Вдоль по дороге троечка мчится… Динь, динь, динь… Динь, динь, динь… – голос забрался в какие-то запредельные, поднебесные выси. Старуха возле могилы с плачем упала на снег, комкая в морщинистых руках сорванный с головы пуховый платок…
«Динь, динь, динь…» – прошептали губы в последний раз. Неожиданно майор увидел обледеневшую крышу какого-то дома, черную фигурку и лист бумаги, упавший на стылое железо.
«Динь, динь, динь…» – вновь прозвучало в голове у Громыко. Рукоять тяжелого «люгера» разбила стекло…
С треском распахнулась дверь чуланчика. Яна Коваленкова колобком выкатилась на середину коридора, не вставая, вскинула «макаров»…
– Не-ет! – заорал Громыко, понимая, что уже поздно.
Три выстрела прозвучали один за одним. Гильзы с тупым звуком запрыгали по полу.
«Колокольчик звенит…» – высокий голос и шепот слились вместе. Черная фигура в конце коридора перевалилась через подоконник…
Громыко отпихнул все эти бесконечные секунды падавшее на него тело Горбатко, распахнул дверь и выскочил в коридор. Яна, стоя на коленях, по-прежнему целилась в сторону окна. Из приоткрытой двери номера Жукова виднелась чья-то рука с синими буквами татуировки на скрюченных пальцах: Л-Е-Н-Я.
«Это – Доронин!» – отрешенно подумал Громыко, и тут ожила рация:
– Гром, я – Налим. Объект выпал из окна, приземлился удачно, машины не побил. Держим его. Похоже, он готов. Как у вас?
– У нас хуево, – у Громыко вдруг перехватило горло. – Передай Любарскому – скорую, экспертов, и быстро, быстро! Омон пусть оцепит двор, никого не впускать…
– Товарищ майор… Николай Кузьмич! – Яна от волнения говорила даже медленнее нормального человека и все никак не могла попасть стволом «макарова» в подплечную кобуру. – Я попала все три раза… А он еще шел, шел, шел… А потом его как будто выключили!
– Ее… – тихо поправил оперативницу Громыко и открыл дверь в жуковский номер – так и есть, три трупа. Профессор Геннадий Иннокентьевич Жуков, Леня Доронин и Дима Кузин. А на лестнице, Громыко это знал, лежит сейчас Сережа Степанян. А за дверью номера напротив – Никита Горбатко. А где-то на чердаке – Сеня Максимов. И все они погибли для того, чтобы остановить кого-то («Или что-то?» – вдруг с испугом подумал Громыко), умеющего убивать так быстро, как не может даже самый страшный хищник на планете – человек разумный…
Дверь одного из номеров приоткрылась и оттуда показалось испуганное лицо постояльца.
– Скажите, а что происходит?
– Все нормально, вернитесь в номер, – раздраженно ответил Громыко.
– Но я думал, может, нужно помочь… Моя фамилия Семецкий, я из Орши, врач, правда ветеринарный…
– Да какая тут, на хрен, помощь… – проворчал майор, поворачиваясь к собеседнику спиной. – Живой остался – и радуйся! Помочь он хочет…
Пройдя по коридору, Громыко обернулся, сказал Яне:
– Останься тут. Разгони постояльцев по норам, а то вон, уже вылезают, помощнички… Я вниз.
И шаркающей походкой побрел к лифту…
Он вышел из лифта в фойе, а навстречу уже бежали медики, бледный Любарский, ребята из отдела.
Кое-как отбившись от вопросов, Громыко вышел во двор, протолкался сквозь омоновцев, сел на корточки рядом с трупом, по-прежнему сжимавшим в худеньких руках большие вороненые «люгеры»…
– Николай Кузьмич, – рядом присел Звягин. – Мы его не трогали, с минуты на минуту эксперты подъедут.
– Ее… – снова поправил Громыко. – Это – девушка. Чертовщина какая-то…
Протянув руку, он стащил с головы зловещего «чекиста» вязаную черную шапочку с прорезями для глаз и рта. Кто-то за спиной охнул – по серому асфальту разметались золотистые кудри, синие, остановившиеся глаза бездумно смотрели в скучное московское небо.
– Как только будут результаты экспертизы по ней, пусть сразу же найдут меня! – бросил майор Звягину, вставая. – Меня интересует, когда она умерла.
И не обращая внимания на недоуменные взгляды подчиненных и омоновцев, пошел к машине. Больше всего ему сейчас хотелось напиться…

* * *

Всю дорогу, пока мрачный Закряжин вез его в отдел, Громыко молчал. Во дворе толпились ребята из свободных смен, оперативники резервной группы, еще какие-то люди в форме и гражданке, но майор прошел мимо, не удостоив никого даже взглядом. Растерянный дежурный козырнул из-за стекла, начал было рапорт, но Громыко отмахнулся от него, взбежал по лестнице, хлопнул дверью кабинета и рухнул в кресло.
В голове было пусто, все мысли куда-то разбежались, а перед глазами все стояла жуткая, нереальная картина: приоткрытая дверь гостиничного номера и вывалившаяся в коридор рука с синими буквами «Л-Е-Н-Я» на сведенных смертельной судорогой пальцах…
Любарский вошел в кабинет, сел напротив.
– Коля…
Громыко поднял на него пустые глаза, покачал головой, и вдруг его словно прорвало:
– Это… Я первый раз… Ребят жалко! Они ж… А это – не человек, понимаешь?! Не человек! Туда дистанционные заряды надо было, и подорвать все к гребаной матери! Все! Чтобы в клочья!!
– Успокойся, Коля.
– Успокойся?! А как мне успокоиться? Я с Ленькой десять лет… И Максимов… А Горбатко она прямо через дверь, на звук. Если бы не он, то и я бы… И меня!
– Его… ее Коваленкова сняла? – Любарский передернул плечами, закурил, спохватившись, протянул пачку Громыко, но тот не заметил, глядя в одну точку, потом сказал:
– Нет. Янка попала, три раза попала, но без толку… Ее… это существо… Как будто отключили, понимаешь? Чик – и нет никого, только кукла осталась… Кукла, Витя! Наших… всех, всех убила кукла! Нет никакого Черного киллера и не было никогда! Была кукла, а где-то сидит себе, ухмыляется и дергает за ниточки кукловод…
Любарский помолчал, выпуская дым, потом проговорил отстраненно:
– Наверху уже знают.
– Да и хрен с ними! – немедленно откликнулся Громыко.
Дверь вдруг с шумом распахнулась, и на пороге возник, тяжело дыша, краснолицый толстяк с дипломатом в руках.
– Иван Васильевич! – Любарский поднялся, пожал толстяку руку. – Ну что скажет экспертиза?
Старший эксперт Крымов прошел к столу, молча пожал руку Громыко, который вопросительно уставился на него, сел и неожиданно спросил:
– Выпить есть? Давление… Сосуды надо расширить.
Громыко встал, открыл сейф, выставил перед экспертом бутылку «подкожного» «Хенесси», стакан и блюдце с засохшим лимонным мармеладом. Коньяк этот майор хранил для особых случаев вроде внеплановых проверок, неожиданных визитов высокого начальства, но сейчас он почувствовал – пришло время вскрывать все заначки.
Пока Крымов возился с бутылкой, Любарский нервно ходил по кабинету. Потом у него запищал мобильник, и заместитель Громыко схватился за него с таким видом, словно всю жизнь ждал этого звонка.
– Да, Любарский! Да. Да. Что? Иду! Да, сейчас приду!
Он убрал телефон, с видимым облегчением повернулся к Громыко:
– Коля, там ребят хотят на вскрытие… Ну, без согласия родственников… Я пойду, разберусь, да?
– Конечно, Витя, – майор по-прежнему смотрел куда-то в угол, не меняя позы. Когда за Любарским закрылась дверь, в голове у него пронеслось: «Согласие родственников для осмотра тел оперативников, погибших при исполнении, не требуется. Финтит Любарский, лишнего знать не хочет. Страхуется. Правильно, ему ж, скорее всего, после меня отдел возглавлять, а дело «ЧК» наверняка в ФСБ передадут. Ох, как все погано…»
Крымов тем временем налил себе полстакана коньяка, шумно выпил, выпучив глаза, со стуком поставил опустевший стакан на полировку.
– Ну?.. – Громыко пододвинул к себе бутылку, но наливать не стал. Почему-то это вдруг показалось ему очень важным – услышать слова эксперта трезвым.
– Мне, Николай, шестьдесят лет, – осипшим после коньяка голосом сказал Иван Васильевич. – Из них почти сорок я работаю в органах. А из этих сорока двенадцать – с тобой. Много я разного видел… Такого, о чем, как говорится, ни в сказке сказать, ни за бутылкой рассказать.
– Не тяни, Иван Васильевич! – попросил Громыко, поморщившись.
– Хорошо… Словом, только факты, договорились? Там уже гэбэшники понаехали, протокол осмотра, первичное заключение – все забрали, с ребят моих подписку сейчас берут, а я сразу к тебе помчался. У нас же бар-рдак, сам знаешь. Я и свалил по-тихому…
«Зря он выпил», – подумал Громыко, вытащил сигарету и принялся разминать ее в пальцах.
– Ну так вот, – эксперт уставился на майора своими выпученными глазами и, прихлопывая ладонью по столу, начал говорить короткими, рублеными фразами: – Девушка, возраст – приблизительно от семнадцати до двадцати. Девственница. Скончалась около пяти лет назад, удушение. Странгуляционные следы на шее просматриваются до сих пор. Предположительно – самоубийство путем повешения.
Далее: все внутренние органы на месте, вскрытия не проводилось.
Далее: тело хранилось в холодильнике при низкой, ниже сорока градусов, температуре, но при высокой влажности. Видимо, какая-то специальная система, в обычных морозильных камерах очень сухо.
Далее: кровь и лимфа, судя по поверхностному осмотру, заменены какой-то жидкостью, я думаю, синтетическим незамерзающим полимером или… некой биоактивной жидкостью сине-голубого цвета. Члены тела гнутся, кожа проминается при пальпации.
Наконец, глаза заменены стеклянными протезами. Это все.
– Глаза? – Громыко отбросил размятую сигарету, привстал. – Она что, слепая?
– Она – мертвая, Николай, – эксперт вытащил из кармана платок, вытер потную лысину. – Понимаешь? Пять лет как мертвая. Глаза выдали бы ее, за эти годы они превратились бы в белые мутные шарики. И вообще… С ней сделали что-то такое… Опыт или эксперимент какой-то. Понятно, что это – чушь и чертовщина, но мне сразу подумалось про Ямайку: магия вуду, тонтон-макуты всякие, зом…
Договорить он не успел – грянул телефонный звонок. Громыко сел, снял трубку.
– Ну что, н-нах? Допрыгался, н-нах? – в трубке забился злой голос замминистра. – Из приемной звонили, бля… Ты даже по собственному не уйдешь, понял-нет, н-нах? Тебя, н-нах, по статье уйдут! Уже комиссию назначают, н-нах, по расследованию, н-нах! Ты почему операцию не согласовал, н-нах?
Громыко помолчал, потом спросил:
– Кому дела сдавать, Любарскому?
– Какие, н-нах, дела?! Какой, к гребеням, Любарский?! – в трубке послышалось сопение. – Отдел твой расформируют, н-нах…
Замминистра выдержал паузу и добавил неожиданно другим голосом:
– Что тебя задавят, ясно было с самого начала, н-нах. Ты, майор, нашему шефу хвост прижал, а он, н-нах, такого не прощает, бля… Держись давай. Подготовь бумаженцию, типа докладной о предстоящей оперативной проверке в гостинице «Мир», задним числом, и отправь ко мне с человечком, понял-нет, н-нах? Я подмахну. Хоть немного тебе задницу прикроем… Все, н-нах, бывай!
В трубке забились короткие гудки…
«Этого следовало ожидать», – очень спокойно подумал Громыко. Крымов все понял без слов, спросил только:
– Сняли?
– Хуже… – майор вытащил вторую сигарету, крутанул колесико зажигалки. – Вышибли. С треском. И отделу каюк. Жалко. Ребят жалко. Одни погибли ни за что, другие… А-а-а, гори оно все синим огнем! Наливай, Иван Василич!..
Спустя полчаса Громыко проводил пошатывающегося эксперта вниз, похлопал по плечу, а когда за Крымовым захлопнулась железная дверь, подошел к бледному дежурному, нагнулся и, дыша коньяком в окошечко, спросил:
– Где задержанный по делу «чекиста»? Этот, который за профессором следил?
– В «телевизоре», товарищ майор.
– Открывай…
В «телевизор» – крохотную, метр на метр, камеру для задержанных – Громыко протиснулся боком, навис над сидящим на корточках мужичонкой в серой вьетнамской куртке и тихо сказал:
– Я – майор Громыко. Я задам тебе три вопроса без протокола. Ответишь – я уйду. Не ответишь – буду бить. Понял?
Мужик посмотрел на майора бесцветными глазами, и Громыко вспомнил слова эксперта про стеклянные протезы, которые кто-то, кого про себя он назвал «Кукловод», вставил своей кукле – Черному киллеру. «А вдруг и этот тоже?» – промелькнула мысль.
Но нет, сидевший перед, а точнее под ним человек куклой не был. Бесцветные глазки лихорадочно забегали, узкие губы зашевелились и снизу донесся хриплый голос:
– Спрашивайте…
– Кто ты и под кем ходишь? Мужичонка с шумом втянул воздух, хрустнул сцепленными пальцами и прохрипел:
– Карасев Александр Валентинович. Кличка – Карась. Дважды судимый. Статьи…
– Дальше! – нетерпеливо дернул головой Громыко.
– Был щипачем, но бухаю, руки трясутся…
У Калача теперь я… Шухерником. Братва довольна, косяков на мне нет.
– Кто тебя послал следить за Жуковым?
– Гуцул. Сказал – Калач велел. Сказал – профессор какую-то мутоту притаранил, можно на скачок взять…
– Калача знаю. Кто такой Гуцул? – Громыко почесал переносицу, сплюнул в угол. – Ну?!
– Гуцул… Богдан Гуцуляк. Он – в авторитете, но вроде из беспредела. Калач с ним на последней ходке снюхался, за Гуцула Толя «Сто колов» слово сказал. Теперь Гуцул с Калачом в корифанах.
Громыко, перед тем как задать последний вопрос, весь напрягся. Он понимал: после того, как он вслух произнесет то, что должен, пути назад уже не будет.
– Черный киллер… Что ты знаешь про него? Карась опять шумно вдохнул и, пряча глаза, покачал головой:
– Ничего, начальник. А кто это?
И тут же колено майора с каким-то хлюпающим звуком впечаталось в лицо уголовника. Тот дернулся, глухо застонал, вбитый в угол «телевизора», а Громыко уже заносил руку для полноценного удара.
– Все, начальник, все! Не прессуй, я почесняку базарю! – Карась прикрылся руками, шмыгая разбитым носом. Кровь текла по подбородку, капая на светлые брюки-слаксы.
– Что ты знаешь про Черного киллера? Кто его хозяин? – медленно повторил свой вопрос Громыко, стоя над Карасем с занесенным кулаком.
– Да не знаю я ничего! Братва базарила, правда, что новая маза нарылась, прушная – долбени…
«Есть! – у Громыко заныло где-то внутри, а сердце забилось гулко и быстро. – Вот оно. Новая маза… А старые – это наркота, крышевание, оружие. Ну, давай, Карась, колись дальше!»
И Карась раскололся по полной, выложив все, что слышал:
– Долбени – это лохи обдолбленные. Они разные – мужики, бабы… Им башни выключают, а потом толкают по одному или гуртом. Братва базарила, что они даже не жрут, только пашут. И что из долбеней можно кого хошь смастрячить. Хошь – лесоруба, хошь – гулевую, а хошь – мочилу. Только…
– Что – «только»? – Громыко пнул замолчавшего уголовника в бок. – Давай, давай, не менжуйся!
– Только долбени эти… Ими рулить сложно. Базар ходил – при Гуцуле фраер завелся, тихушник, никто из наших его не видел. Вот он умеет, а остальные – нет.
– Долбени появились до или после Гуцула?
Карась аккуратно, вывернутым рукавом, вытер кровь, задумался, припоминая:
– После, начальник. Бля буду – после.
– Так, еще один вопрос, последний: кто из пацанов базарил про этих… долбеней?
– Не, начальник, хоть в пол меня втопчи – не помню я! – Карась посмотрел Громыко в глаза, и майор понял, что действительно не скажет. Одно дело – чужие базары пересказывать, другое – сдавать того, кто базарил. За это невеликую сошку Карася на любой зоне определят на петушатник в первый же день…
«Итак – Калач, Гуцул и фраер, который может „рулить долбенями“. А долбени – из них можно сделать кого угодно, – думал Громыко, покидая тесный „телевизор“. – Господи, что же это творится, а? Ведь чертовщина же! Мистика… Впрочем, нет. Если ЭТО работает на братву – никакая это, на хрен, не мистика. Это гораздо хуже. Это – новая реальность, с которой нам всем придется жить бок о бок. Что ж за время такое, а?!»
Поднявшись в свой, точнее уже ничей кабинет, Громыко открыл сейф и принялся выкладывать на стол папки, стопки показаний, записные книжки, дискеты и диски – пока комиссия не взяла его за жабры, нужно было быстренько вывезти и спрятать всю наработанную за долгие годы информационную базу…
Последним человеком, с которым Громыко разговаривал, прежде чем навсегда покинуть здание отдела, была Яна Коваленкова. Оперативница одиноко сидела на клеенчатой кушетке в коридоре, отрешенно глядя прямо перед собой. Ее не трогали. Все понимали, что творится в душе человека, пережившего ТАКОЕ и уцелевшего.
А тем, кто не понимал, объяснили – просто и доходчиво, не стеснясь в выражениях.
Громыко сел рядом, закурил. Яна тихо сказала:
– Мне Сеня… ну, Максимов предложение делал. Два года назад. Если бы я согласилась, была бы сейчас вдовой…
– Яна… Ты это… Не трави себя, – попросил майор.
– Да нет, Николай Кузьмич, все нормально, я не расклеюсь. Просто… Когда бандиты из-за денег, на задержании – все понятно, все просто. А тут… Кто это был, а? Вы что-нибудь знаете?
Дернувшись от Яниного «вы», Громыко нахмурился:
– Так, одни только предположения… В смысле – догадки. Чертовщина. Я с экспертом сейчас говорил. Кто-то выкопал эту девчушку, держал в холодильнике. И выпускал – чтобы она убивала. И еще он ей глаза…
– Я знаю… Я была при осмотре… – Яна смахнула с глаз челку, повернулась к Громыко: – Вас уволят?
– Янка, перестань выкать! – рассердился майор. – Меня уже уволили. Посадят, может быть. А не посадят, так все равно из органов уберут… Отдел, кстати, расформировывают.
– Если вас… тебя уволят, я тоже уйду. Не хочу… Новые люди, новые притирки. Вот найду эту сволочь – и уйду.
– Ты… – Громыко сглотнул. – Ты хочешь…
– А ты не хочешь?
– Ну я… Я – другое дело! Я…
– Гад ты, Громыко! Ты что, думал, я в стороне останусь? А ребята? Звягин, Любарский, пацаны из наружки? Почему ты людей за дерьмо держишь, а?
– Отставить! – Громыко сказал это громче, чем следовало бы, и дежурный удивленно уставился на них из-за своей стеклянной перегородки.
– Отставить, – уже тише пробормотал майор, огляделся на всякий случай и заговорил быстро, по-деловому: – Раз ты со мной, слушай сюда: никого больше не надо, все сделаем по-тихому. Я только что этого гаврика, что за Жуковым ходил, прессанул. Есть ниточка. Будем раскручивать. Но! Не сразу. Меня мять тут будут, и управление, и эфэсбэшники, наверняка попасут какое-то время, и все такое. Ты скройся, а через недельку вынырни, погляди, что и как. Если плохо – опять ныряй. Появишься, когда сама поймешь, что можно. Тогда и приступим… Лады?
– Лады, – Яна встала, нахлобучила бейсболку. – Ник-кузич, а ты-вс-таки-с-в-лочь…
– Нет, Яна. Я – всего лишь мент. И ты, кстати, тоже…

Глава шестая

Орхидею Митя выкопал профессионально, чисто, не повредив ни единого корешка. Поместив растение в горшок и укрепив его в сумке, Митя с драгоценной ношей вернулся на полянку.
Шумели дубы, перекликались синицы. Старый Гном возился где-то в кустах на краю полянки. Митя сел на дубовый корень, запрокинул лицо и сощурился, ловя сквозь неплотно прикрытые глаза солнечные лучи, вспыхивающие на ресницах разноцветной радугой.
– Оп-па! Какие люди! Кар-Карыч собственной персоной!
Митя вздрогнул и открыл глаза – на краю поляны стоял Мишган с пластиковой бутылью пива в руке, за его спиной глыбились Дыня с Тыквой, пускал дымные колечки Тяпа, колыхался конский хвост Вички Жемчуговой и светилась чистым золотом челка, которую Митя узнал бы из тысячи других…
«Лишь бы Старый Гном не выбежал на полянку. Если его увидят эти…» – мелькнула у Мити мысль и пропала.
Мишган ходил вокруг нелепо замершего Мити и «кидал предъявы»:
– Я ни-и-по-онял… Кар-Карыч, ты чё, нюх потерял, мля? Тебе чё училка велела? Примеры решать? А ты чё, мля, балдеешь?!
Пока Мишган глумился над Митей, остальные разбрелись по полянке. Дыня с Тыквой затеяли втыкать титановый совок в ствол дуба, девчонки разглядывали Митины записи…
– Калач, у него тут ботва какая-то! – подал голос Тяпа, заглянув в пакет с орхидеей.
– Не трогай! – Митя шагнул к присевшему на корточки Тяпе, нагнулся, протянул руку и уже почти коснулся пакета, но тут сильный рывок швырнул его на траву.
– Стоять! – Мишган навис над Митей. Девчонки обернулись, Дыня бросил совок, на всякий случай подскочил к Мите и прижал его к земле.
– Ну-ка, ну-ка, что тут у нас… – взяв протянутый Тяпой пакет, Мишган сунулся внутрь. – И впрямь ботва, цветочки-росточки… Хрень какая-то! Светуль, лови!
– Не-ет!! – Митя вывернулся из Дыниных рук, оттолкнул Тяпу, кинувшегося ему наперерез, но поймать пакет с венериным башмачком, конечно, не смог. И Света с Вичкой не смогли, да даже и не пытались, просто отскочили в сторону…
Описав пологую дугу, пакет со всего маху шмякнулся о землю, внутри захрустело, жалобно тенькнул проволочный каркас…
У Мити в глазах все расплылось. Все, орхидея погибла… Он обернулся – Мишган кривил губы в ухмылке, сунув руки в карманы куртки.
– Ты! – Митя сжал кулаки и пошел на ненавистную ухмылку. – Ты!! Гад ты! Дурак тупой! Дурак!
Мишган перестал улыбаться, лицо его вытянулось, и тут Митя изо всех сил толкнул его двумя руками в грудь, вцепился в воротник и начал трясти, повторяя одно и тоже:
– Ты! Дурак! Дурак! Дурак! Дурак! Дурак! Дурак! Дурак! Дурак!!!
По Митиным щекам текли слезы, голос дрожал. Мишган болтался, словно тряпичная кукла, пытаясь вырваться из рук вдруг взбесившегося тихони Кар-Карыча. Вичка Жемчугова взвизгнула…
Опомнившиеся Дыня с Тыквой налетели на Митю, оттащили от помятого «пахана»…
– Псих, во псих! – неожиданно жалобным, тонким голосом крикнул Мишган, попытался вернуть ухмылку, но получилась она какой-то испуганной. Светка Теплякова подбежала к нему:
– Миш, ты как? Куда он тебя?
Мир перевернулся… Митя закрыл глаза и перестал вырываться из рук братьев. Тут Тяпа ударил его в живот, Дыня добавил по шее, а Мишган подскочил и ударил кулаком в губы. Было больно, но такую боль Митя, как оказалось, вполне мог терпеть.
Куда хуже была обида и … зависть. Митя даже не мог понять, чего ему больше жалко – то ли несчастную орхидею, то ли того, что Светка подошла к Мишгану, а не к нему…
Злость прошла. В голове звенело. От слез щипало щеки. Мишган уже что-то орал своим привычным голосом, ему поддакивал Тяпа, похохатывала Вичка. Мите было все равно. Он лежал, согнувшись, и, приоткрыв один глаз, смотрел, как по желтой, высохшей травинке деловито ползла куда-то божья коровка.
Потом, потормошив Митю, Мишгановская бригада ушла. По-прежнему шумели на ветру дубы, по-прежнему перекликались птицы, застрекотал где-то в стороне заполошный осенний кузнечик.
А Мите было все равно… Все равно… Все равно…
…Притопал Старый Гном. Ткнулся холодным носом в Митин лоб, уколол плечо. Божья коровка добралась до конца травинки и улетела на небо, туда, где ее детки кушают конфетки…
Митя сел, вытер ладонью кровь с губ, огляделся. Странно…
Вроде и венерин башмачок погиб, и досталось ему, и Теплякова («Да никакая она не эльфийская принцесса, а просто… просто дура!» – вспыхнула на миг в голове мысль) в очередной раз не обратила на Митю никакого внимания, а на душе было… Как-то тепло и спокойно. И даже радостно!
«А ведь Мишган меня испугался! – понял вдруг Митя, вспомнив страх, плескавшийся в глазах школьного «пахана». – Выходит, он просто трус, поэтому один и не ходит никогда? Наверное, так…»
Поднявшись, Митя отряхнулся и заглянул в пакет. Так и есть – на глазах снова навернулись слезы – стебель орхидеи сломан в двух местах, листья измяты, измочалены, корневой ком расплющен. Сволочи!
– Надо ее похоронить, – грустно сказал вслух Митя Старому Гному, норовившему тоже сунуть мордочку в пакет.
Совок отыскался в зарослях волчьего лыка на краю поляны. Митя бережно вынул изуродованное растение из пакета и отнес орхидею к трухлявому пню.
Присев на корточки, он начал копать в стороне от того места, где еще час назад росло несчастное растение. Почему-то Мите это казалось очень важным – вырыть для орхидеи достаточно глубокую ямку.
Пару раз под лезвием совка скрежетали мелкие камни, с хрустом лопались корешки лимонницы…
Вдруг – дзэнь! – Митя вскрикнул, выронил совок и затряс соскочившей с рукояти рукой:
– Ч-ч-ерт! Чуть не вывихнул!
Подобрав совок, Митя обнаружил, что лезвие чуть-чуть смялось. «Не иначе, железяка какая-то», – подумал он и осторожно продолжил копать.
Вскоре выяснилось – под слоем влажной лесной земли и спутанными корнями действительно скрывается железяка, причем здоровенная, прямоугольная и немного выпуклая.
«Крышка сундука! А в нем сокровища…» – Митя глуповато хихикнул и покосился на Старого Гнома, с интересом наблюдающего за своим другом.
На то, чтобы окончательно очистить находку от земли, ушло почти полчаса. На сундук железяка не походила, это стало ясно, когда обнаружились дверные петли и каменная кладка вокруг. Скорее всего, Митя нашел люк или дверцу, маленькую, сантиметров пятьдесят на сорок. Чугунная, вдобавок окованная крест-накрест железными полосами, с небольшой ручкой в виде птичьей головы и забитой землей замочной скважиной рядом, дверца явно вела в некое подземелье…
Почувствовав, что его бьет нервная дрожь, Митя сел на кучу свежевырытой земли и задумался: «Так… Открывать или не открывать? Позвать взрослых? Отца? А вдруг там ничего нет? Или есть…»
В голове у Мити царил полный ералаш. Ему виделись то сундуки, набитые золотыми монетами и самоцветными каменьями, то мрачные застенки с цепями и решетками, то совсем уж небывалое – гномьи туннели и подземные залы…
Отдышавшись и немного успокоившись, Митя начал рассуждать «по-логичному»: «Откуда здесь может быть эта дверь? В Терлецком парке раньше, до революции, были дачи, которые принадлежали какому-то графу, про это отец рассказывал. Граф сдавал дачи богатым москвичам и даже трамвай или конку проложил от железнодорожной станции, чтобы удобнее было ездить. Потом дачи сгнили, и их сломали, а лес, в котором они стояли, стал парком. Выходит, дверь ведет в погреб одной из дач. Дома нет, а погреб остался…»
Митя посмотрел по сторонам: слева в пяти шагах – дуб, справа в двух шагах – липа, а рядом – трухлявый пень, который до революции тоже явно был деревом.
– Негде тут даче поместиться! – решительно объявил Митя, кышкнул на Старого Гнома и взялся за ручку в виде птичьей головы – была не была!
Дверца, конечно же, открываться не захотела. «На ключ закрыта!» – разочарованно сообразил Митя после многочисленных рывков и дерганий.
Вечерело. Ежику пантомиму под названием «Митя открывает таинственную дверцу» наблюдать надоело, и он убрел по своим ежовым делам.
Если что-то не открывается по-нормальному, можно попробовать это что-то сломать – такое правило Митя вывел еще в детстве. Правда, он здорово сомневался, что ему удастся сломать такую прочную на вид дверь, но выхода не было.
Всунув совок в щель между дверцей и каменной кладкой, Митя всем телом навалился на ручку. Совок спружинил, Митя нажал сильнее…
– Крак!! – громко сказала дверца, вздрогнула и поддалась. Митя упал и ударился подбородком о сырое ржавое железо. Есть!
Как и положено таинственным дверцам, отворилась она со страшным скрипом. Митя увидел пологий низкий коридор и каменные ступени, ведущие вниз, под землю. Там, метрах в десяти, во мраке угадывалась небольшая площадка и еще одна дверь – большая, человеческая, и дверь эта была приоткрыта…

* * *

Митя сражался с собой минут двадцать. С одной стороны, он отчаянно трусил, с другой – ему до смерти хотелось узнать, что же там, внизу. Страх и любопытство боролись между собой, словно нанайские мальчики. Синицы, склевывающие ягоды растущей неподалеку от подземелья молодой рябины, с интересом поглядывали на перемазанного землей мальчика с титановым совком в руке.
Наконец мальчик сердито топнул ногой, пригнулся и скрылся в черном провале входа. Любопытство победило…
Спустившись ступенек на пять, Митя осмотрел наклонный коридор. Здоровенные серые квадратные камни – кажется, такие называются известняком. Мощный полукруглый свод. В середине лестницы под потолком из стены торчит железный ржавый крюк – наверное, туда вешали лампу.
На подгибающихся от страха и волнения ногах Митя спустился вниз и заглянул в приоткрытую дверь. За ней горел свет!
Митя шарахнулся в сторону, едва не поскользнувшись на осклизлых камнях, и спрятался за выступ стены.
«Там кто-то есть! Свет – это значит, что в подземелье бывают люди!» – Митины мысли снова помчались вскачь, и он с трудом отогнал от себя видение: толпа заросших бородами бомжей, похожих одновременно на террористов и маньяков, пирует за столом посреди подвала, а в нише за решеткой томятся изможденные пленники, заложники и жертвы злодеев…
«Балбес! Если бы там кто-нибудь был, то как ты открывал дверцу, они услышали бы в два счета! – наконец сообщил Мите рассудительный внутренний голос. – Да и дверь была засыпана землей не вчера, и даже не в этом году».
Эта мысль немножко успокоила Митю – в самом деле, судя по траве и корням, дверцей, через которую он вошел, не пользовались очень давно. Но у подземелья может быть и второй вход!
Закончилось все тем, что Митя просто устал бояться. Крепко сжав в руке свое единственное оружие – титановый садовый совок, – он заглянул в приоткрытую дверь… И облегченно рассмеялся!
– Тоже мне – ботаник! – громко, чтобы подбодрить самого себя, сказал Митя. – Это же обычная светящаяся плесень!
В самом деле, за дверью Митя увидел небольшую круглую комнату, стены и часть куполообразного потолка которой покрывали мохнатые полотнища плесени, светящейся ровным зеленоватым светом.
«Это называется флюоресценция!» – вспомнил Митя. Он читал про такую плесень, ее часто можно встретить в пещерах, например в Фанагорийской, которая находится где-то на Кавказе.
Успокоившись, Митя начал осматриваться. Посреди круглой комнаты (почему-то Мите хотелось назвать ее залом, хотя от стены до стены тут было едва четыре метра) стоял пушистый от пыли каменный стол. На нем что-то стояло, но что – из-за пыли и паутины было не разобрать. Рядом угадывался длинный прямоугольный предмет на полу, тоже весь покрытый пылью. У дальней от двери стены Митя разглядел еще одну запертую дверь – низкую, метра полтора высотой, укутанную покрывалом из плесени. На полу комнаты поблескивали сквозь толстый слой пыли лужицы, изредка с потолка срывались капли воды. Пахло сыростью, землей и чем-то солоноватым, как на море…
Осторожно, старясь не наступить в лужу, Митя вошел в круглую комнату и приблизился к столу. Под слоем пыли и паутины он увидел трехрогий подсвечник (кажется, такие в старину назывались канделябрами), небольшую позеленевшую чашечку, какие-то тонкие палочки, коробку с откинутой крышкой и толстую тетрадь, раскрытую посредине. Что интересно – тетрадь почти не запылилась, а ее желтоватые страницы поблескивали, точно ламинированные.
Тетрадь, конечно, была самым интересным из обнаруженного на столе. Наклонившись, Митя рукой аккуратно смахнул пыль со своей находки. Серые пушистые хлопья закружились в затхлом воздухе, а Митиному взору предстала надпись, сделанная побуревшими от времени чернилами: «…служит предостережением всякому, кто доберется до моей добровольной усыпальницы. Засим прощаюсь, граф Федор Анатольевич Торлецкий, писано в лето 1914 года, июля 28 числа»,  и завитушчатая подпись…

* * *

Присев на краешек запыленного деревянного ящика, что лежал возле стола, Митя взял тетрадь, открыл первую страницу и принялся читать, изредка поглядывая на покрытую плесенью дверь у дальней стены. Неприятные догадки о том, что скрывалось за мохнатой плесенью, уже поселилась в Митиной душе, но он гнал их подальше. В любом случае стоило прочесть тетрадь, прежде чем паниковать и бежать отсюда без оглядки.
Загадочный граф Торлецкий писал ровным почерком, почти печатными буквами. Чернила, некогда видимо черные, стали от времени коричневыми, но все слова читались отчетливо. Митю поразило, что страницы тетради были покрыты тонким слоем какого-то прозрачного вещества, видимо предохранявшего записи графа от сырости.
На первой странице значилось:

«Приветствую всякого, кому попадут в руки мои записи. Проклятие свершилось, и я умираю, но перед смертью хочу предостеречь человечество от необдуманных шагов и гибельных поступков. 
Черная пасть нового века пожирает век умирающий. Его отвратительное чавканье все отчетливее, и его слышит каждый, желающий слышать. 
Жизнь моя, жизнь богатого бездельника, долгие годы не имела никакой цели, а лишь служила орудием для потакания прихотям, рожденным избалованным мозгом моим. 
Но однажды такое существование прискучило мне чрезвычайно, и я, вложив в револьвер один па трон, сыграл с Фатумом в увлекательную игру, загадав, что в случае выигрыша изменю свое бытие. Рок был благосклонен ко мне – револьвер дал осечку, хотя барабан и повернулся таким образом, что мне было суждено умереть. 
Нас было пятеро, пятеро единомышленников, вознамерившихся познать непознанное, посвятив этому всех себя. Имена моих братьев я сохраню в тайне, ибо ныне они мертвы, и я один плачу за всех. Плата моя – жизнь и душа. 
Мы быстро поняли, что декаданс, охвативший к рубежу столетий умы и души наиболее просвещенной части русского общества, несет в себе лишь тоску и мрак, за которым ничего нет. Эзотеризм же, познание сокровенного, а также поиски возможности поставить эти знания на службу человечеству, казался нам вполне достойным занятием. 
С этой целью мы нашли просвещенного и опытного человека и поступили, как это принято на Востоке, сохранившем наиболее обширный пласт древних откровений, к нему в ученики. 
Время… Только сейчас я понял, какая это ценность. Если бы его было много, я смог бы подробно описать все, произошедшее со мной за последние годы. Но на это уйдет несколько недель, которых у меня нет… 
И дело даже не в том, что я не запасся водой и пищей, затворившись в этом каземате. Лета, проведенные в попытках познать эзотерические корни  фатума, закалили меня. Я вижу во мраке, словно египетская кошка, я могу подолгу обходиться без воды и пищи, словно комодийский варан. Чернил в моей чернильнице хватит на толстую книгу, а усердия моего – на десять. 
Однако же Смерть уже пришла и стоит за левым плечом. В лучшем случае у меня есть всего три дня… 
Впрочем, довольно бесплодных рассуждений. Я не поклонник новомодного телеграфного стиля, но вынужден воспользоваться им, дабы успеть предостеречь тех, кто найдет эти записки, от повторения нашей ошибки. 
Надеюсь, воск и провидение сберегут мои труды и они получат достойного читателя, который сумеет составить правильные выводы из прочтенного. 
Итак… 

Все началось в лето 1901 года в Санкт-Петербурге. 18 июня «Русский журнал» писал: «Вчера по варшавской дор. прибыло в Петербург из Одессы посольство тибетского Далай-ламы. На вокзале оно было встречено властями, затем в колясках поехало в приготовленные для него помещения в „Grand Hotel“. Члены посольства в первый раз ехали по железной дороге. Переезд очень их утомил, и поэтому приема в первый день не было. Столица, украшенная флагами, произвела на членов посольства большое впечатление». 
Я так хорошо помню это сообщение, поскольку оно являлось тайным сигналом для нас. Репортерам было неведомо, что посольство состояло не столько из дипломатов, сколько из лам, познавших тайны мироздания и прибывших по предварительной договоренности в столицу для встречи с русскими эзотеристами, кою они и провели незамедлительно после прибытия в Северную Пальмиру. 
Автор этих строк был в числе приглашенных и наблюдал за удивительными вещами, проделываемыми ламами, – левитацией, чтением мыслей и предсказанием будущности. 
Самым же поразительным было подобие спиритического сеанса, который Цанит-лама и Ангван-лама устроили для избранных по окончании встречи. 
В курительном кабинете номера гостиницы „Grand Hotel“, который занимали посланники, собралось не менее десяти человек – известнейших эзотеристов нашего Отечества. Ваш покорный слуга присутствовал по личной просьбе моего учителя и хуру, коего я здесь обозначу как Анемиуса. 
Ламы погасили все огни в комнате и зажгли медную лампаду, рядом с которой на столике поместили красный кристалл, довольно крупный. Карбункул это был или какой иной камень – я не знаю. После нескольких пассов камень начал светиться багровым, а ламы принялись читать тибетские заклина ния, попросив нас обратить внимание на стену позади них. 
Спустя какое-то время, когда ароматный дым от лампады наполнил комнату, а кристалл начал светиться, точно электрическая лампа в сто свечей, на стене вдруг возникла чудовищная тень существа со множеством рук и ног. Оно имело длинную шею и рогатую голову. 
Ламы сообщили нам, что это – один из злобных демонов ашуров, низвергнутых во время оно в бездны ада, и ныне вызванный оттуда их стараниями. 
Затем в течение десяти или немногим более минут ашур отвечал на вопросы собравшихся, сносившихся с ним через Цанит-ламу. 
Демон предрек ужасные вещи – войны, катастрофы, всеобщее падение нравов и гибель империи через 16 лет. И тогда я задал ему вопрос – есть ли возможность избежать всего этого? 
Ашур утробно захохотал и ответил, что есть лишь один способ избегнуть предначертанного – отыскать на далеком безвестном острове, что лежит в водах Великого океана, некий артефактус, обладающий неземным могуществом. С его помощью мы-де сумеем направить колесницу истории по иной дороге. 
На поиски таинственного артефактуса ашур отвел нам пять лет… Ни на какие иные вопросы демон отвечать более не пожелал и был препровожден ламами обратно в адские глубины. Удивительный сеанс завершился…» 

Митя оторвался от чтения и судорожно сглотнул – во рту пересохло. Честно говоря, ему было страшно. Очень-очень…
Вздохнув, он с трудом оторвал взгляд от зловещей дверцы в стене и принялся читать дальше:

«Не буду описывать то волнение, которое охватило нас после этой встречи. Собравшись дома у Анемиуса, мы, пятеро его учеников-эзотеристов, бурно обсуждали услышанное из уст ашура и в конце концов пришли к решению выступить в роли спасителей империи и ее народа. 
Поскольку до окончания пятилетнего срока, обозначенного нам ашуром, было еще очень далеко, Анемиус принял единственно верное решение – посетить острова Океании и попытаться на месте определить, кому в недавнем языческом прошлом поклонялись туземцы и какие чудеса совершались на архипелагах, ибо искомый нами артефактус обязательно должен был оставить некие проявления своего могущества. 
Не буду приводить тут подробности организации экспедиции, скажу лишь, что она стоила всем нам больших трудов и немалых затрат. Однако же 13 мая 1902 года из порта Владивостока вышла и взяла курс на юго-восток старая, но достаточно крепкая марсель-шхуна с опытным экипажем и всеми необходимыми запасами для долгого и многотрудного плавания. 
Судно наше водоизмещением в полных 210 тонн именовалось в честь римской богини охоты «Дианой». Помимо парусов на «Диане» имелась паровая машина, а днище во избежание обрастания водорослями и в целях предохранения от морского червя покрывали медные листы. 
Удивительное плавание среди архипелагов и отдельных островов Тихого океана продолжалось более двух лет. За это время мы не менее сотни раз сходили на берег, встречались с представителями трех десятков народов и колониальной администрацией Британии, Франции, Голландии и Германии. 
Ужасные тайфуны несколько раз грозили потопить наше судно, а малярия истощила экипаж настолько, что к концу плавания бывалые матросы не имели сил взбираться по вантам. 
Европейцу океанийские острова представляются райскими уголками обитаемого мира, на которых лазурные воды теплых лагун омывают белый коралловый песок, а возвышающиеся на семидесятифутовую высоту деревья дарят чудесные плоды, утоляющие и голод, и жажду. Спешу разрушить эти заблуждения, ибо нет в этом мире ничего более ужасного, нежели острова тропических архипелагов. 
Палящее солнце, сжигающее все живое, отсутствие пресной воды, влажность и более чем экзотический рацион питания делают острова Великого океана совершенно непригодными для жизни. 
Болезни, укусы насекомых, морские твари, преследующие человека во время купания, – все это тоже не способствует продолжительной жизни и крепкому здоровью. 
Кроме того, ужасающие изменения погоды, когда в течение нескольких часов барометр падает на сорок и более единиц, а безоблачное небо заполняют свинцовые тучи, извергающие на головы несчастных путешественников реки воды, – этого не в состоянии вынести ни один цивилизованный человек. 
Наконец, свирепые ветра ураганной силы, дующие тут в разные времена года и губящие порой населения целых островов численностью в средний российский уезд, довершают всеобщую ужасную картину. 
Чиновники колониальной администрации служат в заморских владениях европейских держав по два-три года и возвращаются на родину совершенно больными людьми. 
Однако я увлекся, поэтому оставляю ужасы Океаниды и возвращаюсь к главному: наша многотрудная экспедиция увенчалась замечательным, как нам тогда казалось, успехом. 
Отброшенные свирепым штормом от Гаваев в самом начале экспедиции, мы преодолели более тридцати тысяч морских миль, совершив вояж вдоль Центральных Полинезийских Спорад к островам Туамоту, затем посетили Новую Зеландию, откуда «Диана» двинулась на север – к Тонга и  Фиджи. После посещения островов Гилберта мы совсем уже отчаялись обнаружить искомое. 
Чудеса, так привлекавшие нас и могущие указать на необходимый нам артефактус, оказались в этих водах чрезвычайной редкостью. Боги полинезийцев были созидателями, путешественниками, воинами, но среди них вовсе не оказалось кудесников (если не считать таковыми ловцов Великой Акулы или тех, кто срубил Пальму-До-Неба). Народы, населявшие множественные острова, разбросанные по всему Великому океану, жили в вызывающей нашу искреннюю зависть наивности и в чудесах попросту не нуждались. 
Правда, надо отдать должное, временами туземцы бывали отчаянно жестоки, да и каннибализм даже в наш просвещенный век продолжает процветать в землях маори, а также на Тонга. 
Но, тем не менее, жестокость полинезийцев идет не от разума, это – жестокость дикого зверя, бросающегося на жертву. И мерзкий для европейца обычай поедать тела поверженных врагов имеет не натуралистическое, а культовое объяснение – новозеландские маори, к примеру, верят, что таким образом они могут получить силу убитых воинов, их ману. 
Кстати, не могу не привести любопытный диалог между миссионерами ордена Иезуитов и вождями двух маорийских племен, свидетелем коего мне довелось стать. Миссионер: «В аду – тьма, грешников жгут на огне». Вожди маори (не понимая): 
«Если есть огонь, то там светло, откуда же тьма?» Миссионер (угрожая): «Большинство из вас пойдет в ад». Вожди маори (воинственно высовывая языки): «Нас будет большинство, и мы завоюем рай». 
По моему глубокому убеждению, столь своеобразное, дьявольское мышление маори делает их одними из самых опасных туземных народов в числе тех, с которыми довелось столкнуться жителям цивилизованных стран… 
На одиннадцатый месяц плавания мы посетили Маршаллов архипелаг, где нашли радушный прием у губернатора этих германских владений – Густава Берга. Шумный, гостеприимный, тучный и чрезвычайно добрый, как большинство тучных людей, он дал нам приют, и две недели мы отдыхали в его тропической резиденции. 
Берг, которому мы представились этнографами, и поведал нам о самом таинственном и замечательном месте в Океании, именуемом Нан-матоли. Поблагодарив любезного хозяина, мы поспешили в путь, и вскоре наша «Диана» покинула Маршаллы, держа курс на Каролинские острова. 
Нан-матоли оказался мрачным, заброшенным городом неизвестного древнего народа. Он находится на островах Понапеу, открытых в 1828 году нашим соотечественником адмиралом Федором Петровичем Литке и названных им архипелагом Синявина. 
Потрясение, испытанное нами при виде тита нических руин, оплетенных лианами, трудно передать. Представьте себе довольно большой остров, разрезанный множеством каналов на 92 неравные части. И повсюду, на каждом клочке суши нас встречали величественные сооружения, выполненные из базальтовых глыб правильной шестигранной формы». 

Митя вновь оторвался от записей графа. «Нан-матоли… Нан-матоли… Так это же Нанмадол, о нем по телеку передача была! – вспомнил он. – Точно! Там руины громадные, и ученые не знают, кто и когда это построил».
Пугает всегда что-то неизвестное, неведомое. Мысль о том, что загадочный Нан-матоли из графской тетради и Нанмадол, про который показывали по обычному современному телевизору, – одно и то же, неожиданно успокоила Митю, и он продолжил чтение:

«Глыбы эти более всего походили на каменные обтесанные бревна, и из этих бревен были сложены стены, башни, дворцы и храмы Нан-матоли. Остается только гадать, кто, когда, с какой целью и каким образом воздвиг эту Венецию Океаниды в совершенно дикой местности, удаленной от всякой цивилизации. 
Местные туземцы, населяющие окрестные острова, поведали нам немало интересного об истории Нан-матоли. Особенно заинтересовал нас рассказ  одного старейшины по имени Туи-Аруми, бывшего, по его словам, в родстве с последними правителями древнего города. Вот его повествование в моем кратком изложении: 
«Давным-давно из бескрайних просторов океана прибыл на Понапеу огромный корабль, на котором приплыли два могучих вождя – братья Олоси и Олосо. Они отличались невероятной силой и владели магическими амулетами, с помощью которых могли подчинять себе духов и даже богов. 
Братья вступили в битву с ужасным хозяином здешних мест, которого понапейцы называли Туи-Ка-Наро-Ку – «Бог-Который-Ест-Души». По словам старейшины, это было жуткое страшилище, ноги его походили на утесы, руки – на стволы пальмы сао, у него была голова кита и огромная акулья пасть с десятью рядами острых зубов. 
Туи-Ка-Наро-Ку в незапамятные времена спустился с неба, чтобы покорить Понапеу. Он обратил все население окрестных островов в рабов и заставил их приносить себе в жертву юношей и девушек, чьи тела он поедал, а души обращал в бесплотных рабов. 
Бесстрашные братья высадились на Понапеу и вступили в битву с чудовищем. Бились они долго. Своим огненным дыханием Туи-Ка-Наро-Ку прожег в острове множество каналов, спалил все деревни и леса. Однако Олоси и Олосо удалось загнать монстра в Священный колодец, расположенный посреди острова, и утопить его там. 
Жители Понапеу возрадовались и предложили братьям управлять ими. Так была основана династия правителей Нан-матоли, царей Саулеров. 
Олоси и Олосо при помощи колдовства возвели на множестве островов, образовавшихся после битвы с Туи-Ка-Наро-Ку, огромный город с высокими стенами и башнями, которые должны были защитить понапейцев от Туи-Ка-Наро-Ку, если тому вдруг удастся ожить и вырваться из Священного колодца. 
После своей смерти, наступившей спустя триста лет после битвы, братья были положены в саркофаги из белого металла, которые они привезли с собой, и согласно их завещанию тоже упокоены в Священном колодце, дабы стеречь утонувшего Туи-Ка-Наро-Ку. 
Жители Понапеу верят, что если в лунную ночь прийти к священному колодцу и искренне пожелать чего-либо, это желание обязательно сбудется – братья Олоси и Олосо таким образом и из загробного мира творят добро для своих подданных. 
Постепенно Нан-матоли пришел в упадок. Сто лет назад скончался последний представитель рода Саулеров, и ныне островитяне живут без царя, сами по себе, как в древние времена, а город, и в особенности остров Священного колодца, почитают местом опасным и зловещим». 
Надо ли говорить, как нас взволновала эта легенда! Мы тут же, несмотря на предостережения  местных жителей и рассказы о призраках, населявших развалины, принялись обследовать Нан-матоли в поисках артефактуса. 
Но нас ждало разочарование – руины древнего города были пусты, если не считать захоронений островитян на острове Смерти, не представляющих для нас никакого интереса. 
Тогда мы отважились обследовать Священный колодец, и на дне его действительно обнаружили некие тяжелые предметы. С помощью лебедки и кошек нам удалось извлечь из воды вытянутый металлический ящик. По всей видимости, это был один из саркофагов, в которых упокоились Олосо или Олоси. 
Саркофаг, имевший около шести футов в длину, покрывала искусная резьба, изображавшая разнообразных животных и растения. Из многочисленных отверстий ручьями бежала соленая океанская вода, которой был заполнен Священный колодец, и мы решили осушить саркофаг прежде, чем попытаемся открыть его. 
Но островитяне взбунтовались и напали на наше судно, угрожая расправой за осквернение их святыни. Ни увещевания, ни предупредительные выстрелы из ружей не произвели на туземцев никакого впечатления. Несколько сотен возбужденных дикарей в своих узких лодках устремились к «Диане», и наше путешествие на этом могло бы и закончиться, но тут из саркофага вышло белое облако в виде человеческой фигуры, впрочем, вскоре  растаявшее без следа, и вдруг поднявшийся ураганный ветер разметал утлые челны понапейцев, при этом совершенно не повредив «Диану». 
Мы сочли, что наша миссия выполнена – чудесный артефактус найден. Решено было вывезти саркофаг в Россию и уже там обследовать его со всей тщательностью. 
После того, как артефактус продемонстрировал свою силу, мы не решились вскрывать саркофаг и во избежание повреждений поместили нашу находку в ванну с морской водой, вернув саркофаг в привычную для него среду. После этого «Диана» взяла курс к родным берегам. 
Когда мы выбирали якорь, старейшина Туи-Аруми именем Священного колодца проклял нас каким-то особенно ужасным древним проклятием, но тогда никто не обратил на это ровно никакого внимания… 
Обратный путь был многотрудным. Дважды наша «Диана» подвергалась нападению пиратов, в стычках с ними мы потеряли четырех моряков. Из-за лихорадки и штормов наш экипаж уменьшился наполовину. Горше всего была потеря троих наших братьев, которых унесла жестокая тропическая лихорадка. 
Обессиленные, изможденные, мы в октябре 1904 года сошли на берег во Владивостокском порту и спустя неделю отбыли в Москву по недавно построенному Великому Сибирскому железнодорожному пути. 
Саркофаг из Нан-матоли ехал с нами в специальном багажном вагоне, по-прежнему находясь в ванне с морской водой, которая, к нашему удивлению, вовсе не меняла своих свойств, оставаясь чистой и свежей. 
Анемиус, несколько лет назад перебравшийся из Санкт-Петербурга в древнюю столицу, с нетерпением ожидал нашего приезда. Проведя обряд скорби по нашим погибшим товарищам, мы расположились в загородном доме нашего хуру, дабы досконально обследовать найденный артефактус. 
Поскольку привлекать внимание научных кругов, а также вообще государственных служащих (в том числе и из Охранного отделения), мы не хотели, для определения металла, из которого был изготовлен саркофаг, пришлось пригласить специалиста с Хитрова рынка – некоего Сумку, скупщика краденого. 
Ночью в пролетке с поднятым верхом, завязав предварительно глаза нашему эксперту, мы привезли Сумку в дом Анемиуса, и хитровец подтвердил наши предположения – саркофаг был изготовлен из платины. 
Затем мы попытались открыть артефактус, но успеха не достигли, ибо не смогли обнаружить места, где бы верхняя крышка смыкалась с нижней. 
Тогда Анемиус решился использовать заклятия всевидения из арсенала древних жителей Британских островов – друидов, дабы заглянуть внутрь  саркофага, но едва только он собрал нужные ингредиенты и прочел заклинание, как в дом его ударила молния. 
Сгусток пламени пробил, подобно болиду, оба этажа, поджигая все на своем пути, и поразил нашего хуру, убив на месте. 
Едва успев вынести изрядно весивший саркофаг, мы тотчас же переправили его в подземную залу для спиритических сеансов, устроенную мной на землях, что мой отец сдавал в аренду любителям загородного отдыха под дачи. 
Тем временем разразилась война на востоке за российские владения на Лаодуньском полуострове. Гибель нашей эскадры в Цусимском проливе, волнения и бунты, прокатившиеся по всей империи, – все это ввергло нас, двух оставшихся в живых из всего нашего общества, в глубокое уныние, ибо видели мы, как пророчества ашура воплощаются в жизнь. 
Желтая лихорадка, коей мой товарищ заразился во время экспедиции, все это время терзала его тело, и, несмотря на усилия лучших докторов, в марте 1908 года он покинул сей мир. 
На протяжении нескольких лет я не раз спускался в подземелье и подолгу сиживал рядом с саркофагом, надеясь постичь истоки заключенной в нем мощи и то, как ею управлять. 
Вскоре я почувствовал, что нездоров. Странная болезнь подкосила меня, лишив сил. Изнурительные припадки, во время которых я бился в судорогах, из давая пугающие меня самого и моих близких звуки, сменялись неделями глубокой апатии, и даже поездка в Швейцарию и вояжи на воды в Чехию и Баден-Баден ничего не изменили. 
Полагая, что мой недуг является отголоском нашей экспедиции, я разыскал в Санкт-Петербурге лучшего доктора по тропическим болезням, Константина Апполинариевича Горчакова, и пронаблюдался в его клинике почти месяц. 
Диагноз ошеломил меня и вверг в страх, ибо доктор нашел в моей крови возбудителя болезни коро, именуемой еще «Хохочущая смерть». 
Это страшное заболевание распространено в Новой Зеландии, на островах Тонга и некоторых других. Заразившись, человек может многие годы жить нормальной, полной жизнью, а потом вдруг сделаться безумным, беспрестанно хохоча и дергаясь в судорогах. 
Горчаков, уже наблюдавший людей, терзаемых «Хохочущей смертью», точно обозначил мне дату смерти – 29 июля 1914 года. Я немедленно покинул столицу и по прибытии в Москву начал в промежутках между приступами болезни пытаться хотя бы перед смертью вскрыть саркофаг. 
Старания мои были тщетны… 
Однажды, примерно три месяца назад, я отворил дверцу, скрытую у корней древнего дуба, собираясь спуститься вниз, в помещение, где хранился артефактус, но тут навстречу мне вышел уже зна комый призрак в виде человекоподобного клубящегося облака. 
Я пал перед ним на колени и искренне молил его помочь нашему бедному Отечеству, ибо ежедневно видел я вокруг себя зловещие приметы катастрофы, предсказанной ашуром. Но призрак не внял мне, а быстро взлетел вверх и исчез из виду… 
Дважды пытался я, изможденный приступами болезни, положить конец земному моему существованию, но всякий раз робкая надежда, обитающая в душе каждого, останавливала меня. Однако заряженный револьвер я всегда держу под рукой, на столе возле артефактуса. Если кончина моя окажется слишком мучительной, я застрелюсь без колебаний… 
Сегодня 28 июля. Завтра я умру. Последний раз поднявшись на поверхность, от лесника узнал я, что в Европе началась новая война… 
Итак, я умираю. Сбылось проклятие Священного колодца Нан-матоли, сбывается предсказанное ашуром. Мы ничего не смогли изменить, Судьбу не обманешь. Проклятый саркофаг, что пожрал наши жизни, так и остался тайной за семью печатями. 
Пусть же история наша послужит предостережением всякому, кто доберется до моей добровольной усыпальницы. Засим прощаюсь, граф Федор Анатольевич Торлецкий, писано в лето 1914 года, июля 28 числа». 

Митя дочитал до конца, закрыл тетрадь, и только тут до него дошло – на ЧЕМ он сидит…
В ужасе вскочив с места, Митя шарахнулся в сторону. Запнувшись о какую-то загремевшую железку, он нелепо взмахнул рукой, пытаясь сохранить равновесие, и, свалив со стола канделябр, упал в дружелюбно заколыхавшуюся пыль.
Гулкий грохот ударил в стены подземелья, по полотнищам плесени пошли волны, серые хлопья закружились в воздухе, словно снежинки в февральскую метель или тополиный пух на июньском ветру…
Митя больно ударился локтем и теперь, лежа на каменном холодном полу, бестолково озирался, ожидая, когда уляжется пылевой вихрь.
Ждал-ждал – и дождался…
Еще дотанцовывали свой невесомый вальс пушистые серые хлопья, еще колокольчиком дозвякивал упавший канделябр, как подземелье огласил протяжный, зловещий скрежет!
Маленькая дверца в дальней стене отворилась, и в зеленоватый сумрак шагнул, пригибаясь, длинноволосый человек в странной одежде – длиннополом халате с кистями, белой рубашке и высоких сапогах. Лицо его скрывала широкополая шляпа, а на шее отчетливо выделялась побрякивающая связка ключей…
Человек разогнулся, оглядывая комнату, и Митя заледенел от ужаса – глаза незнакомца ярко горели фосфоресцирующим зеленым огнем!
Это было настолько жутко, настолько необъяснимо и пугающе, что у Мити от страха закружилась голова. Руки и ноги мгновенно стали ватными, чужими, и он почувствовал, что не может двинуться с места.
Вошедший тем временем сделал несколько шагов, приблизившись к столу. Тут он заметил лежавшего Митю, удивленно вскрикнул и снял шляпу.
Лучше бы он этого не делал!
До поры скрытое полями шляпы, на Митю смотрело совершенно высохшее, коричневое, нечеловеческое лицо с заостренным истончившимся носом, все покрытое глубокими морщинами. Не только глаза, но и зубы, видневшиеся между приоткрытых сморщенных губ, заметно светились зеленым! Длинные, до плеч, седые волосы колыхались при каждом движении незнакомца, и казалось, что они не настоящие, а сделаны из все той же плесени.
«Это – сон, сон! Так не бывает… Он же – мертвец, мумия какая-то… – в который раз сказал себе Митя. – Я вот сейчас ка-а-к проснусь! Ка-а-к встану, ка-а-к включу свет!»
Зеленоглазый наклонился над Митей, отчетливо звякнули закачавшиеся на морщинистой шее ключи. Незнакомец придержал их высохшей, костистой рукой, на которой выделялись фосфоресцирующие длинные ногти, и вдруг сказал скрипучим, неприятным голосом:
– Прошу меня… э-э-э… извинить, сударь! Я напугал вас… Мой внешний вид с некоторых пор весьма… э-э-э… необычен, но пусть вас это не смущает…
– К-кто вы?.. К-кто вы?! – Митя с удивлением обнаружил, что еще может говорить, правда заикаясь и с каким-то сипением…
Человек выпрямился, вновь звякнув ключами, изящным, хотя и несколько угловатым жестом отбросил шляпу на стол и проскрипел:
– Позвольте представиться: граф Федор Анатольевич Торлецкий!
Он резко кивнул, боднув коричневым острым подбородком грудь. Митя услышал костяной щелчок, и голова графа заметно перекособочилась. Недовольно заворчав, Федор Анатольевич Торлецкий взял себя одной рукой за челюсть, другой обхватил затылок и с кошмарным хрустом вернул голову на место. Митя почувствовал, что его сейчас вырвет, и вдруг словно провалился в какой-то бездонный, темный колодец…

* * *

Падение оказалось недолгим. Митя ухнул в темную, вязкую воду и принялся отчаянно барахтаться, пытаясь глотнуть воздуха. Непроглядный мрак окружал его со всех сторон, а в ушах все звучал голос мумифицированного графа: «Позвольте представиться… Позвольте представиться… Позвольте представиться…»
Ф-ф-у-ух! Забытье кончилось так же неожиданно, как и наступило. Митя, тяжело дыша, сел, потер руками лицо. Жуткая физиономия графа, выражавшая тревогу и озабоченность, маячила где-то рядом.
«Это – не сон», – как-то очень спокойно подумал Митя и, разомкнув сухие губы, просипел:
– Пить… Пожалуйста… Торлецкий всплеснул руками:
– Ах, сударь, прошу меня извинить! Как же я сам-то… Старая развалина…
Звеня ключами, он бросился к двери, из которой появился, и вскоре звуки его шагов стихли где-то вдали…
«Надо бежать! – вспыхнула в Митином сознании простая и естественная мысль. – Быстрее! Бежать наверх, туда, где люди…»
Но в подземелье уже раздались шаркающие шаги графа, и спустя несколько секунд зеленоглазый Федор Анатольевич вошел в комнату, бережно неся в руках стакан воды.
Митя, судорожно глотая, выпил отдающую железом холодную воду, а граф извиняющимся голосом скрипел над ним:
– Еще раз прошу меня простить, сударь! Постыдная слабость духа привела к этому состоянию…
Напившись, Митя поставил стакан прямо на пыльный пол, сел, подтянул колени к груди и спросил первое, что пришло в голову:
– Вы… Вы тут живете?
Граф часто-часто закивал головой:
– Да, сударь, именно здесь. Точнее, вот в этом помещении я не бывал уже… м-м-м… лет сорок, а то и пятьдесят! Мое убежище там… – он махнул рукой на дверь. – Подземный приют убогого чухонца, как сказал поэт…
– А сколько вам лет? – Митя вдруг поймал себя на том, что страх потихонечку, мелкими шажками, отступает.
– Э-э-э… – граф закатил свои зеленые глаза под кустистые брови, задумчиво поскреб подбородок… – Думается, в нынешнем году мне исполнится… м-м-м… сто тридцать пять лет!
«Ну вот. Он – просто долгожитель!» – облегченно вздохнул про себя Митя и тут же задал новый вопрос, вертевшийся у него на языке:
– А как же тетрадь? Это же вы писали?
Граф помрачнел, сгорбился, присел на краешек стола и печально вздохнул:
– Вы прочли… Значит, вы все знаете… Ну что же, я объясню вам… Видите ли, сударь… В общем, артефактус, привезенный нами с Нан-матоли…
Митя опасливо скосил глаза на запыленный ящик, на уголке которого он сидел. Граф заметил его взгляд и кивнул, мол, да, вот этот самый…
– Он исполняет желания… Точнее, одно желание, самое сокровенное, самое искреннее… Я, как вы помните из моих записок, желал, чтобы наше Отечество, наша Россия избежала ужасной участи, предсказанной вызванным посланцами Далай-ламы адским духом… Но…
Граф замолчал, закрыв лицо ладонями, потом глухо выговорил:
– Я был болен… Я… Да, я просто боялся, боялся смерти! И мольбы мои, обращенные к артефактусу, оказались недостаточно сильными. Мне трудно говорить об этом… Впрочем, ничего изменить уже невозможно… Я, граф Федор Анатольевич Торлецкий, моля нан-матольский саркофаг об избавлении Родины и народа моего от печальной участи, вымолил совершенно иное…
Сухие коричневые руки опустились, горящие зеленые глаза уставились на Митю, и граф проскрежетал с плохо скрываемым презрением к самому себе:
– Я вымолил… всего лишь бессмертие! Бессмертие для одной-единственной ничтожной личности, каковую вы, сударь, можете наблюдать перед собой…
«Вот это да… Бессмертие!..» – обескураженно подумал Митя, а вслух спросил:
– И вы все это время жили тут, под землей?
– О, нет, конечно! – граф словно бы обрадовался, что Митя не осудил его, прошелся туда-сюда, взметая полами халата пыль, и заговорил уверенно, даже с какой-то весёлинкой в голосе:
– Прежде чем закончить свои записки, я засыпал люк, ведущий в подземелье, вернулся сюда через потайной ход, дописал последние строки – вы их читали, сударь, лег на специально подготовленное ложе в одной из комнат и приготовился умереть…
Время шло, а смерть нет. Когда минул полдень следующего дня, я решил, что доктор Горчаков ошибся. По прошествии двух суток ко мне пришло понимание того, что с моим организмом творится нечто противоестественное. Я не ощущал биения сердца, не испытывал обычных физиологических потребностей… Но в то же время я мыслил, чувствовал, мог двигаться и не испытывал никаких неудобств, да-с…
Проведя в подземелье около месяца, в конце августа я выбрался на поверхность. «Хохочущая смерть» за все это время не обнаруживала себя ни разу…
Четырнадцатый и особенно пятнадцатый годы – это был сплошной ужас. Читая в газетах фронтовые сводки, слушая рассказы очевидцев, я винил себя в каждой солдатской смерти.
В конце концов, я вновь спустился под землю и провел в добровольном заточении около полутора лет, надеясь, что там, наверху, все обойдется. Все это время я, дабы занять себя, изучал труды виднейших медиков и философов, касательные долгожительства, а также проблем смерти и бессмертия.
По истечении полуторалетнего срока я вновь вышел на божий свет. Это было летом семнадцатого года. А в декабре, уже после большевистского переворота, я первый раз попытался покончить с собой. Петля сломала мне шейные позвонки, и с тех пор голова… Н у, вы видели…
Замолчав, граф долго смотрел куда-то в сторону. Митя поерзал на холодном полу, встал, поднял по-прежнему валяющийся в пыли канделябр и поставил на стол.
Канделябр звякнул, и Торлецкий, вздрогнув от этого звука, словно бы очнулся.
– А что потом? Вы за белых были, да? – припомнив историю России, поинтересовался Митя, искоса глядя на совсем уже не страшного, а в чем-то даже и жалкого графа.
Тот усмехнулся странной, кособокой улыбкой:
– Нет, сударь… Участвовать в братоубийстве – это вы увольте. Идей большевиков я не разделял, но и методы, которыми действовали их, так сказать, оппоненты, мне тоже не были близки.
– Как же вы жили все это время? – Митя задал этот вопрос, уже догадываясь об ответе, – мол, сидел тут, книжки читал, размышлял – и ошибся…
Граф вновь усмехнулся, потер сухие ладони:
– О, сударь, это увлекательнейшая история – бытие графа Федора Анатольевича Торлецкого в двадцатом веке!
Верный своему увлечению эзотеризмом, я решил во что бы то ни стало разгадать тайну артефактуса, привезенного нами из Океаниды, дабы вновь загадать желание и исправить мою ошибку. Я поместил саркофаг в дубовый ящик, устроил в этой комнате нечто вроде мемориала и отправился в путь…
Митя кашлянул, кивнул на ящик:
– А можно посмотреть?..
– О, конечно, конечно! – граф смахнул с крышки пыль, скрипнули петли… Митя шагнул вперед и удивленно ахнул – вот он, загадочный артефактус!..
Во-первых, он мало походил на гроб. Вытянутый, метра полтора в длину, весь округлый, покрытый изящной резьбой, саркофаг больше всего напоминал какой-то волшебный ларец, хранящий в себе сказочные сокровища.
Во-вторых, Митю поразило, что артефактус выглядел очень современно, даже ново. Тускло блестела не тронутая временем полированная платина, словно бы мастер, создавший это чудо, только вчера закончил свою работу.
Грифоны, драконы, змеи и ящерицы, переплетенные с цветами и листьями растений, сплошным ковром покрывали поверхность саркофага и были сделаны так искусно, что казались живыми.
«Это… Это вот как будто эльфы делали!» – с восторгом подумал Митя, а вслух спросил:
– А вы… вы узнали, кто там… Ну, внутри? Олоси или Олосо?
Граф наклонился над ящиком, погладил коричневой рукой резьбу, помолчал…
– Видите ли, сударь… Долгие годы бился я над загадкой саркофага и ныне могу лишь сказать, что, скорее всего, никаких Олоси и Олосо не было… Да-с… Этот предмет… Говоря языком вашего времени, это – некий генератор, выполняющий желания. Что-то, запечатленное в легенде как ужасный монстр, угрожало древним жителям Нан-матоли, и артефактус исполнил их желание, устранив угрозу.
Когда возмущенные туземцы пытались напасть на наш экипаж, извлеченный из Священного колодца саркофаг выполнил желание кого-то из моих спутников.
А затем… Затем он выполнил мое желание…
Граф сбился, сухо кашлянул и продолжил:
– Я установил следующее: артефактус действует только, так сказать, «в сухом» состоянии. Залитый морской водой, он словно бы спит. Происхождение его мне не ясно, тут я выдвигал различные гипотезы, даже одно время думал, что это – изделие инопланетных обитателей. И наконец: он сам выбирает, чьи желания исполнять. В этот момент из отверстий, вот этих, по бокам, выходит белый не то дым, не то пар, образующий фигуру, подобную человеческой, видимо, своеобразный портрет того, чье желание исполняется в данный момент…
Митя отошел от ящика с артефактусом, и вдруг поймал себя на мысли, что совершенно успокоился.
– А где вы путешествовали? – спросил он у графа, погрузившегося в размышления.
Вздрогнув, Торлецкий бережно закрыл крышку ящика, повернулся к Мите:
– Я, без преувеличения, объездил весь свет! В поисках ответов на терзавшие меня вопросы я побывал и у тибетских лам, и у старцев в уединенных скитах, затерянных в сибирских горах… Америка, Азия, Африка… Сотни встреч, сотни бесед, сотни вопросов – и ни одного ответа!
И повсюду за мной, словно злой рок, катилась волна ужасных событий, вызванных катастрофой, случившейся с нашим Отечеством.
Войны, революции, мятежи… Это жуткое оружие, которое люди принялись изобретать с увлеченностью маньяков, помешанных на смертоубийстве… Смерть шла за мной по пятам! Она собирала обильную жатву, но никогда не приходила ко мне. Это ужасно!
В трескучие морозы зимы сорок первого года, когда бронированные армады германцев стояли в двадцати верстах от Москвы, я вступил в ополчение, дабы с честью отдать Родине свой главный долг. И что же?! Из нашей дивизии в живых осталось менее сотни человек – все израненные, изможденные, а на вашем покорном слуге не было ни единой царапины!
Потом была Победа сорок пятого, и я, отслужив Отечеству, вновь пустился в странствия, и вновь там, где я оказывался, гремели выстрелы и лилась кровь. То, что вы, пардон, ваши родители и их современники называли освободительными движениями… Туземцы, вооруженные автоматическим оружием, артиллерией и авиацией, – это кошмар, который и не снился художникам-баталистам. Сударь, вы видели полотно Верещагина «Апофеоз войны»?
Митя кивнул. В прошлом году их класс водили в Третьяковку, и он хорошо запомнил эту жуткую картину – гора черепов и черные вороны в зловещем небе…
– Так вот! – продолжил граф с непонятным оживлением. – Нечто подобное мне довелось лицезреть в реальности.
Со временем я понял всю тщетность моих исканий. Кроме того, несмотря на бессмертие, тело мое менялось – иссушились кожные покровы, в зубах, ногтях и белках глаз накопился фосфор, который светится в темноте…
Торлецкий замолчал, запахнул полы халата, повернулся к Мите:
– Впрочем, довольно обо мне! Расскажите лучше, кто вы и как сюда попали. У меня в последние годы – пост-пе-рес-тро-еч-ный период, да? – было мало собеседников…
Мите вдруг стало стыдно. Вон граф все о себе рассказал, да такое, чего вообще никому не говорят, а он даже не представился…
Выпрямившись, Митя сказал:
– Н у, это… Меня зовут…
От этого детского лепета стало еще стыднее. «Да что я, как первоклассник!» – разозлился на себя Митя и громко отчеканил:
– Дмитрий Карлович Филиппов! Ученик восьмого класса.
И, подобно графу, сопроводил свои слова резким кивком головы, мол, честь имею.
– О, так вы – гимназист! – улыбнулся граф и тут же поправился. – Я хотел сказать: школьник… А как вам удалось отыскать вход в мои подземелья? Не клад ли, часом, вы искали?
– Нет, что вы… Я… Цветок вот… – Митя вновь начал мямлить и вдруг понял – сейчас он расскажет бессмертному графу все: и про Теплякову, и про Мишгана, и про венерин башмачок…
…Когда Митя замолчал, граф, на протяжении всего рассказа хмуривший брови, топнул ногой:
– Ну, это возмутительно! Я считал себя в курсе происходящего, но не мог и вообразить, что в современных гимназиях… школах… процветает настоящий бандитизм. Безобразие! Что же ваши педагоги? Попечители? Куда смотрят инспекторы из Министерства образования?
– Я… Я не знаю… – развел руками Митя, с трудом пытаясь вспомнить, кто такие попечители и инспекторы. – Ну, учителям это не надо, у них зарплата маленькая… Мама говорит: удивительно, как они вообще не бросают школу.
– Несчастная страна, несчастное время… – граф взялся за голову и принялся нервно расхаживать по комнате. – И во всем этом виноват я! Я! Господи, какое это наказание – жить вечно и каждый миг испытывать вину за прожитое…
– Не расстраивайтесь! – попробовал Митя утешить графа. – Ну вы-то тут при чем? У нас же этот… переходный период…
– Нет! – вдруг скрипуче выкрикнул граф. – Я этого так не оставлю. Помочь всей России не в моих силах, но вам, вам, Дмитрий Карлович, я помогу обязательно!
– Эт-то как?.. – озадаченно посмотрел на раскипятившегося графа Митя.
Тот вонзил пылающий зеленым ноготь в заплесневелый потолок и выдал:
– Дуэль! Этого мерзавца необходимо проучить, поэтому – дуэль! Учитывая ваш юный возраст – без оружия, так сказать, на кулачках, но по всем правилам дуэльного кодекса!
«Ага… – подумал Митя, представив, как Дыня с Тыквой держат его, Иголкин пинает сзади по спине, а Мишган бьет кулаками в лицо. – Дуэль – это здорово. Но лучше все же с оружием. Р-раз! – и Мишаган насквозь…»
И тут же Митя понял: убить человека он не сможет. Ни за что, пусть даже этот человек – Мишган Калачов.
Граф, заметив на Митином лице сомнение, понизил голос:
– Э-э-э? Дмитрий Карлович, вы, как я понимаю, отнюдь не воинствующий субъект, ведь так? С большим удовольствием окажу вам услугу, обучив нескольким весьма эффективным приемам английского бокса и созданной нашими соотечественниками Спиридоновым и Ощепковым борьбы самбо…
– Да не, не надо… – грустно покачал головой Митя. – Их все равно пятеро будет. Не смогу я…
– Пятеро?! – вскричал граф, потрясая костлявыми руками. – Ну уж нет! В таком случае я иду с вами, сударь! Посмотрим, чья возьмет…
Тут уже настала Митина очередь кричать и махать руками:
– Да куда пойдем-то? Что вы не в свое дело… У него, у Мишгана, братан… Сам Калач! Он же бандит, этот, как его… пахан, у него и пистолет есть!
Удивленно уставившийся на вопящего Митю граф при слове «пистолет» хищно оскалился, пошарил на полу и торжествующе воздел руку с револьвером, покрытым опушкой из пыли («Так вот обо что я споткнулся!» – догадался Митя):
– Вот! «Смит-и-Вессон», русская модель, стоял на вооружении жандармского корпуса. Я из него пытался… Впрочем, неважно. У меня есть и другое оружие, но и это – еще вполне ничего. Смазать, перезарядить – и хоть сейчас в бой. Зло, Дмитрий Карлович, обязательно должно быть наказано. Надаем по шеям вашему обидчику и его миньонам, а если вмешается этот разбойник, его старший брат, окоротим и его, да-с! И по шеям, непременно по шеям…

* * *

Домой Митя вернулся поздно, опоздав к ужину. Мама поворчала на него, пообещав обо всем рассказать отцу, когда тот приедет из командировки. Потом, усадив сына за стол, она села напротив, подперла голову рукой и, наблюдая, как Митя с аппетитом уминает котлеты с жареной картошкой, сказала:
– Мить, вот ты опять в парке пропадал. Один. Ты мне скажи – почему у тебя друзей нет совсем? Ведь нельзя же так. Мы в твои годы…
– Ну, мам, я не один. Я со Старым Гномом… – прошамкал Митя набитым ртом.
– Во-во! – мама нахмурилась. – Именно что со Старым Гномом! Картина маслом: «Мальчик и его лучший друг ежик»… Я сегодня маму Иры Самойловой встретила. Она говорит – смеются над тобой в классе. Мить, ну что ты, а? Ты ж у нас – умный мальчик, коммуникабельный. Может, тебя обижает кто-нибудь? Может, случилось что-то? Ну не молчи, Митя!
Да, «не молчи!»… А что тут скажешь? Митя шмыгнул носом и сказал то, что должен:
– Не, мам, все нормально. Просто там, на уроке, смешной момент был, вот все и смеялись. А Самойкина мама перепутала что-то. Все нормально…
– Ну, как хочешь… – разочарованно покачала головой мама, убрала опустевшую тарелку в раковину и пошла в зал, на прощание бросив:
– За компьютером чтобы не больше часа, побереги глаза! И перед сном долго не читай, слышишь?
– Да слышу я, слышу! – отозвался Митя, а сам вдруг всерьез задумался – а смог бы он бросить вызов Мишгану и его компании? Вот так, как в книгах, – прийти с графом к этой их трансформаторной будке и крикнуть: «Эй ты, чмо!..» Нет, так не годится. Это пусть Мишган всякие словечки использует, Митя скажет, как образованный человек: «Эй, ты, подонок! Я тебя не боюсь и ничего тебе делать не буду!» Тьфу ты, ерунда какая-то… Так только в плохих фильмах говорят… Надо будет завтра посоветоваться с графом.
И вдруг Митя понял, что мама была не совсем права. Картина маслом теперь должна была называться так – «Мальчик и его друзья: ежик и бессмертный граф Торлецкий»…

* * *

Субботнее утро разочаровало Митю – с серого низкого неба моросил нудный дождик, явно не собиравшийся заканчиваться, а лужи на асфальте обещали промокшие ноги.
Мама, попив кофе, велела сидеть дома, ни в какой парк не ходить, обязательно пообедать, помыть посуду и пропылесосить ковры. Сама она собралась и уехала на работу – у них в оранжереях вовсю шла подготовка к зиме, тут каждый день на счету.
Митя послонялся по комнатам, включил компьютер, поиграл в третьих «Героев», а потом махнул рукой и принялся одеваться. В конце концов, он обещал графу прийти сегодня, чтобы обсудить план борьбы с Мишганом, а мужчины свое слово должны держать во что бы то ни стало…
Пока Митя добежал до парка, пока продрался сквозь мокрые заросли кленовника к дубам, дождь усилился и даже непромокаемая канадская куртка, подарок отца, оказалась очень даже промокаемой.
Аккуратно сняв куски сырого дерна, вчера вечером уложенные на крышку люка в целях маскировки, Митя отвалил тяжелую чугунину. Рядом зашуршало – Старый Гном, несмотря на непогоду, выбрался из норы и притопал любопытствовать. Так вдвоем они и спустились в подземелье…
Граф ждал его, сидя за столом. Круглая комната здорово преобразилась за минувшую ночь – исчезли пыль, плесень, каменная плитка пола блестела, на столе помимо канделябра с ярко горящими свечами и письменных принадлежностей появились медный начищенный чайник, разлапистая спиртовка, стаканы в подстаканниках, жестяная банка с чаем, плетеная корзинка, полная сушек, и сахарница.
– О, Дмитрий Карлович! – обрадовался Торлецкий, вставая. Митю передернуло – все же он никак не мог привыкнуть к зеленым светящимся глазам графа. – Прошу великодушно меня простить – вчера я был настолько взволнован тем обстоятельством, что у меня появился собеседник, то есть вы, что совершенно позабыл о нормах приличия. Я не показал вам мое жилище, не угостил… Подумать только – я едва не попросил вас вчера выйти через тайный ход, которым пользуюсь сам.
– А что там, страшно? – удивился Митя.
– Видите ли, тайный ход ведет из моих подземелий в коллектор, через который город покидают всевозможные… м-м-м… нечистоты. Что поделать, Дмитрий Карлович, за конспирацию приходится платить… О! А это тот самый еж, о котором вы рассказывали?
– Ага. Вот, пришел познакомиться…
– Я и не подозревал, что в нынешней Москве могут жить дикие животные… – граф улыбнулся, нагнулся и потрогал обнюхивающего ножку стула Старого Гнома. Ежик недовольно заворчал и, топоча лапками, умчался на лестницу.
– Ну вот… Почему-то звери меня, мягко говоря, недолюбливают. – Торлецкий задумался, но тут же спохватился. – Ну, довольно, довольно о пустяках. Не угодно ли чаю с дороги, погода сегодня отвратительная, или желаете сразу посмотреть мои, так сказать, апартаменты?
– Сразу… желаю… – Митя несколько путался в вычурной, старомодной речи графа.
– Тогда вперед, мой юный друг, вперед! – граф распахнул дверцу. – А уж после… м-м-м… экскурсии, которая, надеюсь, вам понравится, беспременно почаевничаем!
Обиталище графа Митю поразило. За маленькой дверью, из которой вчера так неожиданно появился Торлецкий, оказался узкий коридор, ведущий в четыре попарно расположенные комнаты – столовую, кабинет, спальню и гостиную, больше напоминающую музей. Еще несколько дверей в конце коридора оказались заперты, и Митя решил, что там находятся какие-то подсобные помещения.
– Здесь у меня собраны всевозможные диковины, привезенные из различных стран! – не без гордости сообщил граф, проводя Митю в большую комнату с низким потолком, под которым горела самая обычная электрическая лампочка.
Предвидя Митин вопрос, Торлецкий щелкнул выключателем, зажигая дополнительные бра на стенах гостиной:
– Прогресса я не чураюсь, даже наоборот. Помимо электричества у меня тут есть и водопровод, и удобства, и даже телефон, правда, каждый раз, чтобы совершить звонок, необходимо подключаться к линии, а потом отсоединять аппарат, иначе могут возникнуть осложнения. Впрочем, это – мелочи. Прошу вас, это – мои сокровища…
Митя переступил порог гостиной и обомлел. Чего тут только не было! Шкура зебры и бушменский ассегай соседствовали с бумерангами австралийских аборигенов, морской компас и старинный ртутный барометр висели рядом с головным убором вождя одного из индейских племен Южной Америки, выполненном, как пояснил граф, из тысячи птичьих перьев.
Копья, луки, стрелы, ножи, кинжалы, самурайские мечи и маорийские нефритовые палицы, раковины, кораллы, черепа удивительных животных, резные маски, фигурки неизвестных Мите богов, засушенные тропические рыбы, чучела птиц и рептилий, мерцающие гранями кристаллы…
Рядом с каждым экспонатом помещалась небольшая табличка, на которой значились краткие пояснения – что это за предмет, откуда привезен и при каких обстоятельствах он стал собственностью графа.
Больше всего Митю поразила сморщенная, величиной с дыньку-«колхозницу», человеческая голова, грозно скалившая длинные желтые зубы. На табличке рядом он прочитал: «Засушенная по туземному рецепту голова вождя племени халкао Улуи, убитого во время войны с племенем икалоси. Подарена Ф. А. Торлецкому вождем икалоси Келуи за большой личный вклад в победу. Остров Борнео, 1966 год».
– Вы воевали с дикарями? – удивленно спросил Митя. Граф усмехнулся:
– Я был… э-э-э… «Генеральным штабом» племени икалоси. Видите ли, Дмитрий Карлович… Мне нужно было во что бы то ни стало успеть поговорить с умирающим колдуном племени халкао, а их вождь, вот этот самый Улуи, почему-то был против…
Митя ничего не сказал в ответ, по спине пробежали мурашки – все же граф, несмотря на смешную привычку говорить, как в кинокомедии, был человеком суровым…

Интердум секувдус 
– Как наши дела, почитаемый эрри? – звонок Стоящего-у-Оси застал эрри Габала прямо на заседании совета директоров компании «Халибер-тон», но лиловый код оповещения указывал, что Седьмую спицу вызывает кто-то из Великого кру га, а значит дела внешнего мира могли и подождать. 
Извинившись, эрри Габал встал и вышел из зала заседаний. В комнате для релаксации он задействовал миниатюрный марвел Слепого глаза и торопливо заговорил: 
– Эрри Апид, ситуация развивается согласно вашим предположениям. Эрри Удбурда обуяла гордыня. Он намеревается потягаться с самим Фатумом, стремясь сбить Великий Круг с оси... 
В трубке раздался сухой смешок. Эрри Апид пробормотал что-то неразборчивое себе под нос и отчеканил: 
– Любому отважившемуся на это гарантирована участь эрри Дикса, какими бы идеями он ни оправдывал свое болезненное тщеславие. Горящий Берлин, горящая Москва – все едино. В любом случае: Великий Круг либо ничего не теряет, либо в нашу орбиту вовлекается страна Изгнанных! 
– Но эрри УДбурд манипулирует с тем, о чем предупреждает Книга Паука! 
– Эрри Дике тоже упражнялся с темными энергиями, древними символами и хтоническими тварями. И что же? Его империя, заявленная как тысячелетняя, просуществовала всего двенадцать лет! Так что не тревожьтесь, почитаемый эрри, и побольше сообразительности и усердия! Да укрепится ваш Атис! Валэ! 
И Стоящий-у-Оси отключился... 

* * *

Чай пили в круглой комнатке с саркофагом. Митя чувствовал – графу отчего-то теперь очень приятно здесь находиться. За чаепитием Торлецкий рассказывал о своих приключениях, стараясь, видимо, вспоминать наиболее веселые или занимательные эпизоды.
Мите было удивительно легко общаться с графом. Вроде взрослый человек (да еще какой взрослый, 135 лет!), а не грузит, лапшу не вешает, жизни не учит и вообще говорит, как с равным…
Прихлебывая ароматный чай, Митя задал графу давно вертевшийся на языке вопрос:
– Федор Анатольевич, а почему вы – Торлецкий, а парк наш – Терлецкий? Ведь он же в вашу честь назван…
Граф усмехнулся:
– Парк этот обязан своим названием моему батюшке, царство ему небесное… Он владел всеми окрестными землями и создал тут первый в России дачный поселок. Вы не представляете, Дмитрий Карлович, как горько мне было наблюдать упадок, в который пришли владения отца после революции. И лишь когда границы стремительно растущей Москвы приблизились, я успокоился. Прогресс остановить невозможно, хотя иногда и стоило бы…
Впрочем, вы ведь спросили не об этом. То, что в названии парка буква «е» сменила «о», виноват некий малограмотный писарчук, в двадцатые годы начертавший в официальной бумаге: «Пять прудов и парк, устроенные бывшим помещиком Терлецким А. Н.». Представляете, какая некомпетентность? Вот вам бы понравилось, если бы вы в одночасье из Филиппова превратились в Фелиппова?
Митя засмеялся:
– Нет, конечно бы, не понравилось…
– Вот и я был в бешенстве, когда обнаружил на официальной, государственного, между прочим, издания карте, что моя фамилия отныне не Торлецкий, а Терлецкий!..
…За занимательной болтовней прошел час. Ко вчерашнему разговору о дуэли пока не возвращались, но Митя чувствовал – граф обязательно вспомнит об этом.
От мыслей о дуэли Митя перескочил на злосчастное дополнительное задание. Время шло, вон уже суббота к обеду. Если сегодняшний день целиком пробыть у графа, то завтра придется сидеть над учебником не разгибаясь, с утра до вечера…
– Дмитрий Карлович, голубчик, да вы меня вовсе не слушаете! – Торлецкий, полыхнув зеленью глаз, нахмурился. – А-а-а, понимаю… Вас тревожит, что старая перечница граф Торлецкий обещал вам попрактиковать в боксе и самбо, а сам все предается воспоминаниям о делах давно минувших дней? Прошу меня извинить. Мы немедленно приступим к занятиям…
Митя и сказать-то ничего не успел, а энергичный граф уже оттащил в сторону стол, сдвинул к стене ящик с саркофагом, отодвинул стулья. Скинув халат, он остался в заурядном китайском спортивном костюме и встал в боксерскую стойку.
Тут уж ничего не оставалось делать, как стянуть свитер и встать напротив графа.
– Перво-наперво, Дмитрий Карлович, усвойте одно очень важное правило: вступая в поединок, забудьте про боль. Тот, кто боится боли, будь он трижды силачом, обязательно проиграет. Умение держать удар, умение выстоять – это гораздо важнее, нежели умение хорошо бить или быстро передвигаться.
– Да я… – начал было Митя, но Торлецкий перебил его:
– Вижу, вижу, как всякий русский, вы, сударь, охочи до кулачной забавы и ничуть не боитесь. Перейдем ко второму важнейшему моменту, а именно к кулаку. Как вы сжимаете кулак?
Митя показал. Граф внимательно осмотрел Митину руку и недовольно покачал головой:
– Нет, Дмитрий Карлович, это – не кулак. Смотрите: пальцы следует сжимать не все разом, а по очереди, начиная с меньшего. Когда четыре пальца сжаты, поверх накладывается большой палец, замыкающий кулак, словно бы скоба – замок. Теперь необходимо напрячь все силы и максимально сжать руку, сделав ее напряженной и твердой. Вот так, видите? Теперь вы…
Сказать по правде, Митин кулак, хотя он и делал все по примеру графа, оказался вовсе не таким твердым и крепким, как у Торлецкого, но тот, ощупав Митину руку, остался доволен, и они приступили к отработке приемов.
Уже через пять минут, поднимаясь с каменного пола и потирая отбитый локоть, Митя в душе очень сильно пожалел, что вообще связался с боевитым графом. А тот, разойдясь, скакал по подземелью и скрежещущим голосом выкрикивал:
– Левую – согнуть! Правую – вперед! Присесть! Выпад! Резче, резче… Хук! Еще хук! Подныривайте, Дмитрий Карлович, подныривайте! Да бейте же, черт бы вас побрал! Сильнее! Не бойтесь! Сильнее! Еще!
– Да не могу я сильнее! – выкрикнул Митя, отскакивая от графа. Тот сделал молниеносный выпад, махнул рукой, и у Мити перед глазами поплыли разноцветные круги…
– Защита! Где защита? – сокрушенно простонал граф, останавливаясь. Он усадил пошатывающегося Митю на стул, брызнул в лицо воды:
– Ну что, очнулись? Н-да… Похоже, Дмитрий Карлович, бокс вам не дается…
– Д-да, Федор Анатольевич, не дается… – кивнул Митя.
– Ну ничего! – воодушевился граф. – Попробуем самбо. Это – чудеснейшее средство для противостояния любому противнику, и вы сейчас в этом убедитесь!
Борьба Мите далась намного лучше бокса. Уже спустя полчаса он лихо швырнул графа на пол первым освоенным приемом – боковой подсечкой, и довольный своим учеником Торлецкий объявил перерыв…

* * *

Тренировку они закончили к трем. Митя в глубине души тешил себя надеждой, что граф не станет настаивать на немедленной дуэли, или, как про себя называл это Митя, махаловке. Но Федор Анатольевич Торлецкий, видимо, был не из тех, кто откладывал дело в долгий ящик.
После легкого перекусона, состоявшего из бутербродов с копченой колбасой и сыром, а также непременного чая, до которого граф оказался большим охотником, Торлецкий решительно спросил:
– В каком часу, Дмитрий Карлович, нам лучше выступать, дабы застать наших недругов врасплох?
У Мити от слова «наших» потеплело на душе, но одновременно похолодело где-то в желудке, и он заплетающимся языком пробормотал:
– Они обычно часа в четыре… У трансформаторной будки собираются… Рядом со школой… Только это… Дождь же сегодня, не придут они…
Последнюю фразу Митя выговорил с откровенной надеждой, но граф радостно потер руки:
– Дождь, по счастью, давно закончился…
Заметив удивленный Митин взгляд, Торлецкий объяснил:
– Помимо бессмертия я после… м-м-м… известных вам событий приобрел множество всевозможных удивительных способностей, и в том числе замечательную чувствительность к погоде. Даже находясь здесь, в подземелье, я отлично знаю, что дождь прекратился и вряд ли возобновится в течение трех ближайших дней… Итак, далеко ли до этой… трансформаторной, правильно? будки?
– Минут пятнадцать… – обреченно пробурчал Митя.
– Вот и отлично, значит, уже можно собираться. Не люблю, знаете ли, медлить да сомневаться!
С этими словами граф потащил Митю в спальню, где весь простенок занимал огромный, темной полировки, старинный гардероб.
– Дмитрий Карлович, как вы заметили, на поверхности я бываю редко, поэтому прошу вас выступить в роли эксперта – как мне одеться, дабы не привлекать излишнего внимания?
Митя озадаченно хмыкнул – если у тебя глаза светят ярче, чем зеленый сигнал светофора, какая уж тут разница, во что ты одет…
Граф тем временем распахнул тяжелые резные створки гардероба, и потрясенный Митя увидел тесный ряд разнообразных нарядов – от шитого золотом мундира с блестящими эполетами до парадного кителя полковника Советской армии, украшенного аксельбантом.
– Это все ваше?..
– Ну, в некотором роде… – уклончиво ответил Торлецкий и, приблизившись, постарался запихнуть в глубины гардероба черный кургузый мундирчик с серебряным черепом и V-образной нашивкой-птичкой на рукаве… Митя видел такой в каком-то фильме, но в каком и на ком – вспомнить он не смог, однако сделал вывод: граф вовсе не так прост, как кажется…
После недолгих примерок они остановились на черном кожаном плаще («Трофей, в таких щеголяли пилоты германского „Люфтваффе“»! – пояснил граф) и высоких английских ботинках для верховой езды («О, эти ботинки мне подарил лорд Паунд перед стипль-чезом в Корнуолле!»). Светящиеся глаза Торлецкого скрылись под широкими полями уже знакомой Мите шляпы, а довершила экипировку графа тяжелая черная трость.
Наконец, выудив откуда-то вчерашний «Смит-и-Вессон», вычищенный и заряженный, граф положил револьвер во внутренний карман и объявил, что он готов и можно выступать.
Митя накинул куртку и двинулся следом за воинственным графом, в душе, чего уж там скрывать, отчаянно боясь того, что их ожидало…

* * *

Наверное, со стороны они представляли довольно смешную пару: долговязый, под два метра, граф в наглухо застегнутом черном кожане с поднятым воротником и натянутой на самые уши шляпе. А рядом – семенящий Митя: кургузая курточка, потертые джинсы, вихры торчат в разные стороны…
«Главное – не встретить знакомых. Если маме расскажут, что меня видели рядом с… с черным человеком, то все…» – грустно думал Митя, поглядывая на невозмутимого графа.
Пройдя по парковой аллее, они выбрались из Терлеции на улицу, названную в честь неких неизвестных Мите Металлургов, и углубились во дворы – так можно было добраться до трансформаторной будки за школой самой короткой дорогой, избегая людных мест.
Они уже почти дошли – осталось лишь обогнуть серую панельку-пятиэтажку и пролезть через дыру в школьном заборе, как вдруг из-за угла навстречу Мите и графу вылетел взлохмаченный Гранд, а следом – Самойка, Ирка Самойлова собственной персоной…
– Ой, Митя, привет! – она радостно заулыбалась, шикнула на странно поскуливавшего пса. – А ты откуда тут?
– Много будешь знать – скоро состаришься… – буркнул Митя, норовя прошмыгнуть мимо любопытной Самойки. И прошмыгнул бы, да граф некстати влез со своей вежливостью. Он шаркнул ногой:
– Сударыня, прошу! – отодвигаясь в сторону, церемонно поклонился и привычным жестом снял шляпу…
Гранд взвыл, Самойка ойкнула, прикрыв рот… Изумрудные глаза Торлецкого галантно сияли в легком сумраке, царившем под недооблетевшими ясенями.
Митя ухватил Торлецкого за рукав и потащил за собой, на бегу крикнув Самойке:
– Потом, я потом все… Только ты не говори… Слышишь, Ирка, никому не говори!!
Отдышался Митя только возле школьного забора. Граф задумчиво вертел в руках трость, потом проскрипел:
– Н-да-с… Собаки меня всегда… недолюбливали, увы… Эта юная мадмуазель ваша знакомая, Дмитрий Карлович?
– Угу… – промычал Митя. – Ирка Самойлова, одноклассница… Теперь разболтает, что я… что мы…
– Хм… А мне она показалась довольно милой и вполне разумной девушкой… – не согласился Торлецкий.
– Да вообще-то Ирка хорошая… – неожиданно для себя самого выдал Митя и тут же покраснел. Чтобы сменить тему, он указал рукой на выгнутые в разные стороны прутья забора, видневшиеся среди кустов:
– Вот, пришли мы. Тут эта будка… Слышите, голоса?
Сквозь привычные городские шумы до Мити и графа и впрямь долетели ломающийся басок Иголкина, хрипловатый хохоток Вички Жемчуговой и уверенно растягивающий слова резкий голос Мишгана…
– Ну, Дмитрий Карлович, голубчик, желаю вам стойкости и удачи. И помните – если только эти мерзавцы попытаются атаковать вас всей шайкой, я немедленно вмешаюсь! – граф, согнувшись в три погибели, спрятался за кусты, росшие у забора. Митя кивнул, проскользнув через дырку, сунул руки в карманы и на деревянных ногах двинулся к трансформаторной будке, возле которой вокруг скамейки двигались знакомые фигуры.
Его заметили издали.
– О, Кар-Карыч! – удивленно протянул Тяпа и толкнул Мишгана в плечо. Тот повернулся, а следом на Митю уставилась и вся остальная компания – Дыня, Тыква, Иголкин, Светка Теплякова, Вичка… Для полного комплекта не хватало только Дашки Стеценко.
– Эй, ботаник! – противным голосом крикнул Иголкин. – Цветочки цветут? Чё молчишь?
– Погоди… – Мишган неожиданно остановил приятеля, поднялся со спинки скамейки, на которой восседал, шагнул к подошедшему Мите:
– Здорово, Кар-Карыч… Задания сделал?
По плану, разработанному графом, Митя должен был молча подойти к Мишгану и швырнуть ему в лицо старую графскую перчатку («Саксонская кожа, эти перчатки достались мне вместе с мотоциклом «Чезет» в сорок четвертом…»).
Митя замешкался… Мишган смотрел на него в упор, и в его глазах читалась злость, настоящая, мужская злость на него, на Митю.
– Чего молчишь, язык схавал?
Потянув из кармана тяжелую перчатку, Митя сжал зубы: «Ничего, ничего я тебе говорить не буду!» – промелькнула и канула куда-то отчаянная мысль. Ему было страшно. Очень страшно…
Перчатка намертво застряла в кармане. Митя дергал ее, дергал… Хохотали девчонки, кривлялся Иголкин, орал что-то потерявший терпение Мишган… Хрясь! – уголок кармана неожиданно порвался и большая, пальчатая, похожая на грязный кленовый лист перчатка вырвалась на свободу, взлетела в воздух и звучно шмякнулась о мишгановское лицо…
– Я это… – Митя с трудом ворочал языком. – Я тебя… на дуэль! Вызываю!
Над асфальтовым пятачком возле будки вдруг воцарилась тишина. Братья Володины на всякий случай подошли к ошалело моргающему глазами Мишгану. Иголкин замер с открытым ртом. Тяпа и сидящие на скамейке девчонки таращились на Митю.
– Ах ты… – Мишган задохнулся и кинулся вперед. Дыня и Тыква, словно услышав команду «фас!», ринулись к Мите, сбили с ног…
– Ат-ставить! – звучно проскрежетал знакомый голос. Черная долговязая фигура шагнула из кустов и, помахивая тростью, приблизилась…
– Это что же такое, судари, тут происходит? – граф подошел вплотную к лежащему на асфальте Мите, нетерпеливо постучал тростью по спине сидящего верхом на нем Дыни.
– Э, мужи-ик… – Мишган подпустил в голос «братвовой» серьезности. – Шагал бы ты отсюдова… А то…
Шутки кончились. Компания сгрудилась вокруг Торлецкого, позабыв о Мите.
– Вали давай, заступник… – набычился Тяпа. Иголкин, демонстративно сунув руку в карман, начал заходить сбоку. Мишган, ободренный поддержкой, ринулся в наступление:
– Ну чё, не понял?! Чё, глухой?!
– Вижу, понятия благородства и порядочности вам, молодые люди, неведомы… – с искренней грустью проскрипел граф и вдруг словно взорвался серией быстрых движений. Загремела упавшая трость, шляпа улетела далеко в сторону, отброшенный плащ черным вороном воспарил над асфальтом, и не успел он еще упасть, как Мишган, Дыня и Иголкин разлетелись в разные стороны!
Сделав длинный, стелющийся шаг вперед, граф ловко дал подножку набегавшему на него Тыкве, а Тяпа, вдруг оставшийся один на один с неизвестным и явно грозным противником, попятился, выставив перед собой руки…
Девчонки завизжали, и Митя, к тому времени уже вставший на ноги, понял, что напугала их не драка, драк-то они видели немало, а зеленоглазый граф Торлецкий, в несколько секунд разрушивший легенду о крутизне Калача-младшего и его бригады…
Первой застучала каблучками Вичка Жемчугова, следом за ней бросился наутек Иголкин. Тяпа и братья ретировались последними, и возле будки остались только прижавшийся к беленым кирпичам Мишган, побледневшая Светка Теплякова и Митя с графом.
– Ну-с… – Торлецкий не спеша подобрал плащ, шляпу и трость, повернулся к Мишгану. – Вам, насколько я знаю, был сделан вызов? Вы намерены его принять?
– А? Чё? – потрясенный, тот никак не мог прийти в себя. Светка неожиданно бросилась к Мишгану, что-то быстро зашептала ему на ухо…
– С этим, что ли? – скривил тот лицо, ткнув пальцем в сторону переминающегося с ноги на ногу Мити. – С этим буду… Э, Кар-Карыч! Ща я тебя урою!
– Ну, Дмитрий Карлович, вперед! – негромко подбодрил Митю граф, отступая в сторону. – Вес у вас примерно равный, так что все в руце божьей… И помните о том, чему я вас учил!
Митя сделал шаг навстречу Мишгану, сжал кулаки… Нет, не так! Граф учил – начиная с мизинца, по очереди…
Бам! – в голове у Мити зазвенело. Мишган времени на то, чтобы подумать, как надо сжимать кулаки, не тратил, сразу засветив противнику в ухо.
Вместе с болью неожиданно прошел и страх. Митя вцепился в куртку Мишгана, дернул, локтем прикрылся от удара и, точно на тренировке с графом, сделал подсечку, свалив соперника на землю.
Тот попытался вырваться, отчаянно скребя ногами, но Митя уже оседлал поверженного противника и вдруг совершенно неожиданно начал кулаками бить лежащего Мишгана по лицу, бить сильно, со злостью, с остервенением:
– Н-на! Н-на, сволочь! Получи! Н-на! За Светку! За Стаса! За Николая Петровича! За всех!!
Кровь ударила Мите в голову. Его кто-то колотил маленькими слабыми кулачками по спине, кто-то пытался остановить и оттащить… Зажав разбитое лицо руками, ревел в голос, пуская сквозь пальцы кровавые пузыри, Мишган.
– Все!.. – выдохнул Митя, резко вскочил, и у него закружилась голова.
Над поверженным Мишганом склонилась рыдающая Светка с мобилкой в руке. Невозмутимый граф подошел к Мите, положил ему руку на плечо:
– Э-э-э… В некотором роде поздравляю, Дмитрий Карлович!
– С чем? – вскинулся Митя.
– Только что в вас пробудился долгие годы скрывавший свою истинную суть боевой дух. Я – старый эзотерист и, поверьте, знаю, о чем говорю…
Митя усмехнулся и вдруг поймал себя на том, что такой жесткой, злой усмешки у него раньше не было. «Возможно, Торлецкий прав», – подумал он и сказал:
– Пойдемте, Федор Анатольевич…
– К сожалению, нам придется еще некоторое время поучаствовать в этом в чем-то даже увлекательном спектакле. Мадемуазель Теплякова – я правильно понял? – посредством великого изобретения, называемого в народе «мобилой», вызвала сюда старшего брата вашего противника. Да-да, того самого бандита по прозвищу Калач, о котором вы мне говорили. Вы же понимаете, Дмитрий Карлович, мы как люди чести обязаны его дождаться…
Долго ждать не пришлось. Мишган еще не перестал всхлипывать, уткнувшись лицом куда-то в Светкины колени, как, взвизгнув тормозами, к трансформаторной будке подлетела знакомая Мите «бэха» Калача. Поодаль притормозил «галенваген» с охраной.
Прошедший жестокую школу жизни в местах не столь отдаленных, мишгановский брат ситуацию оценил с одного взгляда.
– Братан, ты живой там? – крикнул он Мишгану, вылезая из машины.
– Это все он! Вон тот, длинный! – поросенком завизжал Мишган, вдруг оттолкнул ахнувшую Светку и бросился к брату. – Грохни его! Грохни!
– Длинный, значит… – недобро усмехаясь, протянул Калач-старший, вынимая из кармана большой плоский пистолет. – Был длинный, станет короткий…
– Ну-ну… – неожиданно в тон ему протянул граф, вынимая свой блестящий «Смит-и-Вессон», потом поднял на бандита свои как-то по-особенному ярко вспыхнувшие глаза.
– Слышь, ты это… – Калач, посмотрев на Торлецкого, заметно вздрогнул и принялся запихивать пистолет обратно в карман, прижимая к себе свободной рукой брата. – Ладно, проехали. Пацаны подрались – эко дело. Злее будут… Все, разошлись, убери волыну.
Торлецкий, хмыкнув, сунул револьвер обратно за обшлаг плаща, кивнул Мите:
– Ну что ж, идемте, Дмитрий Карлович… Дело, так или иначе, сделано!
Митя повернулся и пошел следом за графом, слыша, как за спиной хлопнули два раза дверцы «бэхи», как возник и быстро удалился звук ворчащего мотора.
В наступившей тишине были хорошо слышны всхлипывания одиноко сидящей на краешке скамейки Светки Тепляковой, но Митя почему-то не стал оборачиваться…

* * *

– Дмитрий Карлович, я вижу, вы не веселы… Странно, по логике вещей, вы должны праздновать победу! Или вас беспокоит странная симпатия мадемуазель Тепляковой? Бросьте, женщины такого склада всегда выбирают лидеров, так что у вас еще все впереди…
– Нет… – отрицательно помотал головой Митя, смывая с рукава куртки грязь. – Ничего у нас впереди не будет. Мне она такая не нужна…
Граф и Митя сидели в круглой комнате. Торлецкий дул третий стакан чаю, Митя потихоньку приводил себя в порядок. Пора было уже двигаться домой, получать заслуженный нагоняй за несъеденный обед, за непропылесосенные ковры и за нарушение маминого приказа сидеть дома. Но отчего-то Мите очень не хотелось покидать графское подземелье, и он все оттягивал и оттягивал момент прощания.
Это произошло внезапно. Первым заволновался граф. Он вскочил, бросился к ящику с саркофагом, откинул крышку…
Тоненький, еде уловимый свист («Так свистит вспышка в фотоаппаратах, когда накапливает энергию», – подумал Митя) перешел в шипение, кожу словно бы закололи тысячи иголочек, но это было очень мимолетное ощущение. Вдруг запахло озоном, как перед грозой, и перед потрясенным Митей возник колышущийся в воздухе дымный человеческий силуэт.
– Он настроился на ваши эмпации! Желание! – закричал опомнившийся граф. – Загадывайте желание, скорее!
«Желание… – подумал Митя. – Запорталье… Я бы хотел попасть в Запорталье и жить там всегда». И тут же он понял, что это было вчерашнее желание, желание того, старого Мити Филиппова, тихого ботаника и фантазера…
«Я хочу… – про себя сказал Митя. – Я хочу… Я хочу победить Мишгана сам, без графа».
Он представил, как это будет: вот все вокруг померкнет, голова закружится, а спустя секунду ему в уши ударит трель школьного звонка.
Все зашумят, математичка бодренько уцокает каблучками из класса, а Митя, торопливо запихивая в сумку учебник, тетрадь и дневник, весь сожмется, чувствуя, как сзади, со спины, к нему приближается неизбежное…
И будет, как было: вот на плечо легла расслабленная, похожая на тюлений ласт рука… Вот Мишган, полуповиснув на Митиной шее, появился в поле зрения – всегдашняя дурашливая веселость на лице, сощуренные глаза, губы трубочкой…
Вот губы раздвинулись и Мишган изрек:
– Ну че, Филя, попал? Эта дура мне из-за тебя, лоха, вломила… Будешь пыхтеть за двоих, усек? Чтобы к понедельнику все сделал. Притаранишь готовые примерчики за полчаса до первого урока. Врубился?
И тут Митя проявит себя героем – скинет с плеча руку, вжикнет молнией сумки, повернется к Мишгану и спокойно, очень спокойно скажет:
– А не пошел бы ты, Калачев?
Секунду помедлит, чтобы насладиться тем, как меняется выражение лица Мишгана… И добавит, куда тому надо идти. Громко добавит, от души.
А потом в наступившей тишине выйдет из класса…
Что будет дальше? На выходе из школы дежурят Капитан и Старшина. Митя покажет им освобождение от физкультуры. Капитан кивнет, а потом обязательно посмотрит на Митю и вдруг спросит:
– Как дела, браток?
И Митя ответит тихо, но твердо:
– Я драться сегодня буду! – И мужественно добавит: – Скорее всего, их будет пятеро. И наверное, мне вломят…
А Капитан спросит:
– За дело драка-то?
И тогда Митя молча кивнет. Капитан помолчит, похлопает его по плечу и благословит какими-нибудь простыми героическими словами типа:
– Ну, тогда ничего не бойся. Кто прав, тот всегда побеждает… Особенно если сам захочет победить!
«Нет», – подумал Митя. – И исполнения такого желания мне уже не надо. Слишком все это… мелко, вот! Это как в анекдоте: «Я – джинн, я исполню любое твое желание, девочка!» – «Я хочу чупа-чупс!» – «Подумай хорошенько, ведь я могу все, я – джинн!» – «Я хочу чупа-чупс!» – «Нет, ты все же подумай еще, ведь я могу дать тебе все, что ты пожелаешь – наслаждения, радость, счастье…» – «Тогда я хочу чупа-чупс размером с этот дом!» – «Девочка, у тебя что, других желаний нет?!» – «Желания есть, фантазии нет…».
– Федор Анатольевич! – Митя отступил в сторону от ящика с саркофагом. – А давайте – я потом…
– Что – потом? – удивился взволнованный граф.
– Ну, желание – потом. Потом загадаю. Попозже. Можно?
– Я не знаю… – Торлецкий развел руками. – Откровенно говоря, с практикой отстроченного желания я не сталкивался. А что вас смущает, Дмитрий Карлович?
Митя помедлил, пытаясь сформулировать почетче то, что творилось у него в душе, и сказал:
– Предчувствие. Нехорошее предчувствие…

Глава седьмая

На следующий день после памятной драки, да какое там драки, – избиения, Илья и Зава сидели в уютной пивнушке на Воронцовке, «калякая», как выразился Вадик, «о делах наших скорбных». Настроение у обоих было препаршивое…
Накануне, проспавшись после коньяка, Илья сообщил своим, что Вадим помогает ему готовиться к госэкзаменам, и поэтому он переночует у Завадских – попусту нервировать родителей он не любил. Отец скептически хмыкнул в трубку – мол, знаем мы эти «подготовки», пиво-карты-девочки – но ворчать не стал: Завадские пользовались в семье Приваловых авторитетом.
Потом трубку взяла мама и предупредила Илью, что завтра по случаю хорошей погоды они вместе с Шуваловыми уезжают на все выходные на дачу, и поэтому он должен выбрать время, причем и в субботу, и в воскресенье, чтобы заехать к Шуваловым в Южное Измайлово – покормить рыбок, попугайчиков и морских свинок. Ключи – на зеркале, записка от тети Гали, как кого кормить, – там же. Илья в ответ недовольно промычал что-то: кормление шуваловского зверинца было делом знакомым, но таскаться на окраину Москвы два дня подряд, когда тут такое творится, – это счастье подвалило не очень кстати.
Так или иначе, но проблемы с родителями все же оказались улажены.
Более или менее оклемавшись, с утра друзья съездили на кладбище и навестили могилу Кости Житягина. День выдался сырой, моросило, и не скажешь, что вчера солнце пекло, как в июле.
Костя весело улыбался с выпуклой овальной фотографии, капли дождя играли в догонялки на полированном граните памятника. Ветерок шевелил широкие листья ландышей, посаженных в каменной цветочнице, шуршал зацепившейся за оградку пластиковой ленточкой от чьего-то венка… Все, как всегда, все, как обычно.
Илье, когда они шли обратно по мокрым дорожкам, подумалось, что нет на земле места, более незыблемого в своем постоянстве, чем кладбище. Воистину, отсюда начинается незримая дорога в вечность…
После кладбища отправились на Солянку, по выражению жаждавшего мести Завы, – «на разборку». Вадим подготовился основательно, прихватив с собой целый арсенал – туристический топорик, монтировку, два здоровенных кухонных ножа, вставленных в картонные одноразовые ножны, и баллончик с экстрактом кайенского перца.
– Ты, я так понимаю, сперва хочешь их обезопасить из баллончика, а потом порезать и порубить на части? – иронично спросил Илья, наблюдая за сборами Завы.
– Мужчина без оружия более голый, чем без одежды! – наставительно процитировал кого-то Вадик, засовывая в сумку топорик. – Кстати, может быть, тоже прихватишь чего-нибудь? Могу предложить отцовский молоток, шило и…
– И материну пилку для ногтей. Не смеши меня, ладно? И потом – ты же знаешь…
– Знаю, знаю, – Зава замахал руками. – Ты после войны – убежденный пацифист, оружие в руки не берешь… Особенно арматуру. Все, молчу, молчу! Ладно, поехали.
Пацифист – не пацифист, но Илья и впрямь старался после армии как можно меньше конфликтовать с кем бы то ни было, пытаясь всегда все решать добром. Конечно, в современном, невыносимо сучьем мире, получалось это с трудом, но, тем не менее, получалось.
Конечно, за пять лет, прошедших после возвращения ОТТУДА, воспоминания, по идее, должны были сгладиться, все же время – лучший лекарь, но с Ильей это не сработало. Проклятая память постоянно подстегивала его, являя наиболее шокирующие эпизоды пережитой войны в бесконечных снах.
В этих снах к Илье приходили погибшие пацаны из его взвода и упрекали его в том, что он живой, а они – нет. И хотя вины сержанта Ильи Привалова в их гибели не было, он все равно понимал, что пацаны правы. Просто судьба – это неуправляемая большегрузная машина без тормозов, нагруженная тротилом и несущаяся под гору. Кому-то повезет спрыгнуть, кому-то – нет.
Но страшнее всех был Володя. Он снился Илье не часто, но после Володи Илья просыпался в холодном поту и до утра не смыкал глаз.
Случилось это за неделю до ротации и за три месяца до дембеля. Комбат, подполковник Якимчук, пришел тогда к ним в палатку, сел на табуретку и сказал, ни на кого не глядя:
– Пацаны! Дело такое… Через ущелье в долину идет караван. Духам, которые сныкались в зеленке, едет пластид, выстрелы для гранатометов, патроны, средства связи и еще много чего. Караван, понятное дело, хорошо охраняется… Кроме вас, послать больше некого. Вы – самые обстрелянные, самые опытные тут. Но вам осталась неделя до возвращения. Я все понимаю… В общем, добровольцам через час – сбор возле штаба.
Комбат нахлобучил на голову фуражку и вышел. В палатке некоторое время было тихо, потом пулеметчик Леха Панарин усмехнулся и сквозь зубы процедил:
– Как в кино, сучье вымя…
В отличие от кино, через час у штабной палатки стоял далеко не весь взвод. Жизнь и важнейшее из искусств – все же это очень разные вещи…
Две вертушки высадили их на скалы над самой узкой частью ущелья. Ночь стояла – глаза коли. Ни звезд, ни огонька, и если бы не приборы ночного видения, полвзвода переломало бы себе ноги сразу после десантирования, а вторая половина – чуть погодя.
Рассредоточившись, бойцы затаились и принялись ждать. Сигналом к атаке должна была стать команда лейтенанта Вити Ульянова, который имел в своем распоряжении мощную танковую «Сову».
В волчий предрассветный час, когда мгла сгустилась особенно сильно, в наушниках протрещал голос лейта Вити: «Внимание!», а спустя пару минут: «Огонь!»
К этому моменту все десантники уже отчетливо видели на дне ущелья шевелящуюся змею каравана. Дружный залп из всех стволов разорвал тишину и темноту над горами, трескучее эхо загуляло по ущелью. После пяти минут ураганного огня несколько гранатных взрывов завершили бой. Впрочем, назвать боем эту бойню вряд ли у кого-то бы повернулся язык – со стороны каравана не прозвучало ни выстрела.
– Сержант Привалов! Возьми Христенко, Давыдова, спуститесь и посмотрите, что там и как. Есть ли раненые. Тяжелых добейте, легких – сюда, с собой возьмем. Если что, мы прикроем. Все, вперед!
Спускаться в темноте по практически отвесным скалам – экстремальнее экстрима просто не бывает. Илья ощутил это всем организмом, зависнув над непроглядной бездной. Однако с Божьей ли, с чьей иной ли помощью, но спустились.
Включив прибор ночного видения, Илья двинулся к выделявшимся на фоне темных камней неподвижным телам. Первые неприятные предчувствия шевельнулись в душе Ильи, когда он не обнаружил ни трупов вьючных животных, ни самого груза. Шедший слева Генка Давыдов подлил масла в огонь, удивленно пробормотав:
– Ё-моё, а че, кроме АКМ-ов у них других стволов нету, что ли?
И тут мертвую, в прямом смысле этого слова, тишину, царившую в ущелье, нарушил полный смертной муки голос:
– Володя! Воло-одя-я!..
…Нет на войне врага страшнее, чем инициативный дурак. А когда такой все же находится, да еще и среди тех, кому доверены солдатские жизни, все – пиши пропало. К несчастью, именно это и произошло…
Полковник Синяев, командир гарнизона, держащего небольшой пыльный городок на краю долины, получив из объединенного штаба сведения о караване, решил отличиться. Споро снарядив сводную штурмовую группу, он двинул ее в ущелье, полностью уверенный в правильности своих решений. Сообщить соседям о своих намерениях Синяев не удосужился, хотя его о предстоящей операции десантники предупредили.
Погибших оказалось свыше сорока человек. Единственный раненый, тот самый, который кричал: «Володя! Володя!», умер в санчасти, не дожив до санитарного вертолета с бригадой врачей полчаса. Его, Илья специально узнавал, звали Владимиром, Володей. Обращался ли он к своему тезке или называл себя, выкрикивая это имя, так и осталось для всех загадкой.
Были, само собой, большие разборки, градус которых достиг точки кипения после того, как стало известно, что караван «духов» успешно выполнил свою миссию, пройдя в долину «верхами», по горным тропам. Синяева сняли и отправили в Россию. Подполковник Якимчук ходил чернее тучи, лейт Витя залег в лазарет и гасил там спирт вместе с медсестричками-контрактницами. Срочникам пришлось хуже всех. Вскоре после этой бойни их погрузили в самолет и перебросили сперва на базу в Душанбе, потом в Астрахань, а оттуда – в Ростов-на-Дону. Посоветовав держать язык за зубами, взвод расформировали, раскидав бойцов по разным частям, но уже спустя месяц все они, все без исключения, как выяснилось потом, вновь оказались в составе спецподразделений российской армии в Афгане, на переднем крае борьбы с международным терроризмом…
В итоге из взвода их уцелело пятеро, все – тяжелораненные, вроде Ильи. Остальные ребята сполна заплатили за ошибку полковника Синяева, вернувшись домой в цинковых ящиках, больше похожих на тару для боеприпасов, чем на гробы.
С тех пор Володя постоянно приходит к Илье во сне. Приходит – и кричит, кричит, кричит…
Илья помотал головой, отгоняя неприятные воспоминания. Движок «троллера» уютно урчал, Зава самозабвенно подпевал несущейся из колонок песенке про жительницу Подмосковья – девушку Прасковью. Жизнь продолжалась…
Старая площадь встретила их всегдашней суетой и шумом. Под нудным дождиком стоически мокли бронзовые отцы славянской письменности Кирилл и Мефодий, проезжающие мимо машины разбрызгивали грязную воду.
Зава приткнул «троллер» возле выхода из метро, и друзья двинулись в обход церкви, вспоминая, как их вел золотозубый Федька-Саша.
– Вроде вот в этот проулок.
– Да нет, мы во двор повернули, там еще на стене слово «fuck» с ошибкой было написано… – Илья огляделся, пытаясь вытащить из памяти ориентиры. Как ни странно, удавалось это с трудом – все события вчерашнего дня словно заволокло серой пеленой.
– Да говорю тебе – в проулок! Я точно помню: слева – серый дом, справа – ворота с надписью «Машины не ставить, штраф – кувалдой по стеклу», – Зава начал кипятиться, от нетерпения пританцовывая на ходу. Железяки в сумке, висевшей у него на плече, позвякивали в такт шагам.
Поблуждав минут двадцать по ближайшим переулкам и дворам, друзья остановились возле желтого трехэтажного дома с забитыми окнами. На потрескавшейся штукатурке виднелась надпись огромными буквами – «РЕМОНТ».
По улице прошла бабуля с собачкой, проехала машина. Двое рабочих выгружали из грузовичка мешки с цементом. Илья подошел к ним, спросил:
– Э-э, мужики, вы тут цыган не встречали? Тут где-то цыгане живут, много, и с ними бомжи…
– Нэт, парень, нэ встречали! – с явным кавказским акцентом откликнулся один из рабочих, а второй, вислоусый, добавил, сплюнув:
– Туточки вообще нихто не живе. Бачишь: усе дома зачинены, ремонт.
Перетаскав мешки в подъезд соседнего дома – двухэтажной развалюхи с осыпавшейся лепниной – работяги забрались в опустевший кузов, и грузовик уехал.
Илья закурил, а Вадик все же добежал до ближайшей подворотни и сунулся во двор. Спустя несколько секунд оттуда донесся его приглушенный крик:
– Илюха, сюда!
В небольшом, загроможденном строительным мусором и всякой рухлядью вроде ржавого остова «жигулей», дворе, прямо посредине, лежал знакомый Илье грязный пуховик, а на нем – пять мертвых белых голубей, клочок бумаги и разбитые очки Вадима Завадского, потерянные вчера…
Илья нагнулся, поднял бумагу и прочитал вслух карандашные каракули:
– «Здесь вас ждет Смерть». Вадим, а ведь это – Костин пуховик. Ну, я его на нем видел…
Зава подхватил очки, опасливо огляделся:
– Давай-ка сваливать отсюда! Задушенные белые птицы – это символ смерти. Нас предупреждают…
Илья сунул мокрую записку в карман, кивнул:
– Да, похоже, тут ловить нечего…

* * *

…И вот теперь они сидели в пивнушке неподалеку от дома Завадских, выпив «для сугреву» по сто граммов водки, и, потягивая светлое пиво, решали – что же делать дальше. В темном, отделанном под рыцарскую старину пивном зале было малолюдно, большинство столиков пустовали. У стойки скучал официант, а над ним скалила на Илью и Заву клыки здоровенная кабанья морда.
То, что вчера их вполне могли и даже, скорее всего, должны были убить – это Илья понял еще в квартире Завадских, увлекательно выпивая с Борисом Сергеевичем.
Но, с другой стороны, после возвращения с войны в каждой случайности бывший десантник Илья Привалов видел не иначе как вмешательство высших сил, поэтому крепко призадумался, стоит ли вообще продолжать поиски Кости. Их предупредили вчера, предупредили жестко и жестоко. Второе предупреждение было сегодня. Третьего может не быть вообще…
Кроме того, друзья никак не могли забыть ожившее алоэ. Извивающиеся щупальца с зазубренными когтями – такое может привидеться только в страшном сне. Ну, или в голливудских блокбастерах.
Вадик высказал уже несколько гипотез, объясняющих, как обычное алоэ могло превратиться в жуткого монстра. Среди прочего он упомянул генетические эксперименты военных, мутацию под воздействием радиации, инопланетные формы жизни, не забыв про газ-галлюциноген, которым могла быть наполнена комната, и радиоуправляемый муляж. Когда в ход пошли уж совсем сказочные версии, Илья решительно остановил друга:
– Хватит. Бог, вернее, черт с ним, с алоэ. Давай еще раз попробуем понять, что с Костей…
– Давай, давай еще раз! – Зава отставил в сторону полупустую кружку, снял очки с затемненными стеклами, за которыми прятал свои многочисленные «финики». – Итак: мы обращаемся к бригадиру бомжей, мол, среди ваших подопечных – вроде бы наш пропавший друг. Он плетет нам про какой-то Фонд и радостно ведет на убой. Так?
– Угу… – Илья мрачно кивнул, вспоминая мерзковатое лицо Федьки-Саши.
– Выходит, он нам не поверил с самого начала. Почему?
– Потому что. Хм… Он хотел обезопасить себя, свой бизнес, бомжей этих своих. Но зачем нас убивать? Достаточно было просто послать к едреней фене. Или свалить. Или просто сказать, что мы ошиблись.
– Вот! – Зава торжествующе улыбнулся и тут же скривился. Улыбаться с разбитыми, едва начавшими заживать губами – удовольствие ниже среднего.
Илья отхлебнул пива и продолжил:
– Получается, что он прекрасно знает о том, что Костя остался жив чудом, знает, кто он такой… Слушай, так он же у этого бригадира фактически в рабстве! По всем документам Кости нет. Следовательно, с ним можно делать все, что угодно. Он – вещь. И Федька-Саша за эту вещь готов глотку перегрызть, она же ему деньги приносит – из ничего! А значит…
– А значит, мы должны Костю попросту забрать. Выкрасть – и вся недолга! И никто не заявит, никто ничего не скажет, – Зава снова напялил темные очки, что в полумраке пивного зала выглядело более чем странно.
– Выкрасть у цыган? Вор у вора дубинку украл. Кстати, а почему именно цыгане?
– Илюха, темный ты человек, и память у тебя дырявая, как дуршлаг! Я ж тебе рассказывал: цыгане, ну, не все, конечно, традиционно занимаются тремя видами криминального бизнеса: наркоторговлей, скупкой-продажей золота и драгметаллов и… как бы это лучше сказать… патронированием нищих. Они собирают артели побирушек из бомжей, старушек, инвалидов, детей, беременных, снимают для них жилье, обеспечивают охраной, транспортом, выбивают для своих подопечных доходные места…
– Короче, цыгане – это «крыша» для нищих. Понял, понял, – Илья выцедил остатки пива, показал скучающему у стойки бара официанту два пальца, мол, повторить. Тот кивнул и принялся наполнять кружки.
– Мы сунулись к этому Саше напролом, дуриком, и получили по полной программе. Теперь надо затаиться, действовать осторожно, чтобы не спугнуть их. Главная наша задача – выследить, где цыгане держат своих подопечных, выбрать момент и выкрасть Костю! – Зава от возбуждения даже слегка подпрыгнул на месте.
– Эх ты, стратег, – осадил Илья друга. – Куда проще выбрать момент, когда бригада, в которой Костя, будет сидеть и «работать», подъехать и просто затащить его в машину. Этот Федька-Саша, он же не постоянно их пасет.
– Тоже вариант! – ничуть не смутился Вадик. – Значит, примерный план мы набросали. Теперь давай прикинем, где их искать. Понятное дело, что сперва нужно будет последить за церковью возле твоего дома и за Солянкой. Или ты не согласен?
Илья, которого по-прежнему точил червь сомнения, только кивнул. Он все пытался понять – в чем они просчитались? Что сделали не так? Зачем золотозубый безо всяких сомнений потащил их в тот странный дом с фальшивым окном и живым алоэ? Почему оставил записку? Так поступают, когда хотят навсегда отбить охоту совать нос в чужие дела. Стало быть, дела там важные, и Федька-Саша ни в коем случае не хочет, чтобы они узнали о чем-то… Но о чем? О его криминальном бизнесе? Вряд ли… О том, что цыгане бомжей крышуют, вон даже Зава знает, а уж те, кому положено, и подавно.
Вопросы, вопросы… Нет ничего хуже вопросов без ответов. Вопросительный знак похож на кривую дорожку, которая обязательно заведет не туда.
«Хорошо еще, что они не знают, кто мы такие, где живем, откуда, – подумал Илья. – А то от этих уродов можно ожидать всего…»
Выпив по три кружки пива и малость отяжелев, друзья вышли на улицу. Дождь кончился, из-за туч брызнули солнечные лучи и мокрый асфальт засверкал сотнями маленьких солнышек, слепящих глаза из каждой лужицы.
– А поехали прямо сейчас к вашей церквухе! – бесшабашно предложил Зава. – Сегодня у нищих день с утра «пустой» из-за дождя, а раз он кончился, может, и наша бригада бомжей появится, а?
– Поехали, – Илья закурил, щуря глаза от ярких солнечных бликов. – Только, чур – без кавалерийских наскоков. Посмотрим аккуратно, издали.
– Договорились! – и Зава азартно потер пухлые ладони…

* * *

По дороге они выпили еще по паре бутылок пива, но Илья не чувствовал опьянения – нервы звенели так, что сейчас и бутылка водки вряд ли затуманила бы голову.
У храма Николы в Хамовниках их ждало разочарование. Ни нищих, ни юродивых, лишь весело чирикали купающиеся в лужах воробьи.
– Облом, – констатировал Зава и тут же потянул друга за рукав. – Илюха, а пойдем с церковным старостой поговорим! Помнишь, бабульки говорили, что Федька этот охране деньги платит? А охраной кто руководит? Староста! Ну, пошли?
Староста, высокий худощавый мужик лет пятидесяти, с аккуратной бородкой и при усах, нашелся неожиданно быстро. Собственно, он оказался первым человеком, встреченным друзьями на церковном дворе.
Зава, стараясь не дышать на старосту (мало ли, как он воспримет то, что они подшофе!), выдал историю про пропавшего друга.
– И понимаете – они, цыгане, на нас набросились, избили, сами видите, как. И где теперь искать Костю…
– Меня зовут Алексей Григорьевич, – низким басом представился староста. – Вам, молодые люди, я посоветовал бы обратиться в правоохранительные органы, иначе… Люди, про которых вы говорите, – греховоды, лиходелы, как бы чего еще не вышло.
– Алексей Григорьевич, спасибо вам за совет. А скажите, пожалуйста, цыган Александр, с золотыми зубами, знаком вам? – Илья с надеждой посмотрел в глаза старосты, прячущиеся под кустистыми бровями.
– Знаком, но не близко. Видел тут его несколько раз, в храм он захаживал тоже. Батюшка его не привечает – разбойник, говорит, и блудодей.
– А контакты, контакты какие-нибудь этого Александра у вас есть? – влез нетерпеливый Зава.
Староста поморщился:
– С такими людьми мы контактов, как вы выразились, не имеем. Мне надо идти, молодые люди! И запомните – к храму с запахом спиртного лучше не приближаться!
– До свидания… – разочарованно протянул Вадик вслед удаляющемуся Алексею Григорьевичу, потом повернулся к Илье. – Ну и чего?
– Чего-чего… Пошли отсюда! Будем дышать нашим «запахом спиртного» в другом месте…
Они дошли до церковных ворот, как вдруг услышали зычный голос старосты. Алексей Григорьевич, остановившись на крыльце храма, прокричал им:
– Молодые люди! Да-да, вы! К дворничихе сходите! К Фариде-апе! Она за оградой, в переулке живет. Второй дом, с балкончиком, вход отдельный, сбоку, не ошибетесь! У нее спросите!
По дороге, пока искали жилище дворничихи, Зава ворчал:
– Фарида-апа какая-то. Скоро к деду Пихто отправят – и ведь пойдем! Ищем неизвестно что, причем неизвестно где…
…На стук из-за обитой коричневой клеенкой ветхой двери донеслось:
– Кто тама?
Зава откашлялся и громко сказал:
– Нам бы Фариду-апу. Нам Алексей Григорьевич посоветовал к вам обратиться…
Дверь со скрипом отворилась. На пороге стояла маленькая толстенькая тетка в безрукавке и чудно, крестом повязанном цветастом платке. Черные большие глаза настороженно разглядывали визитеров.
– Ну, чаво надо?
– Простите, тут такое дело… – неожиданно оробевший Вадим путано изложил историю про Костю, цыган и золотозубого Федьку-Сашу.
– Айе. Заходите, – хозяйка посторонилась, пропуская друзей в дом.
Каморка дворничихи Илью поразила. Раньше он такое видел только в старых советских черно-белых фильмах. Жилище Фариды-апы не имело ни прихожей, ни кухни. Все это поместилось в одной небольшой комнатке. У двери стояла обувь и висела одежда, чуть дальше Илья увидел раковину с торчащим из стены краном, еще дальше, у окна – двухконфорочную газовую плиту, на которой бормотал, попыхивая паром, медный начищенный чайник. Тут же пристроились старинный буфет и небольшой столик с тремя покрытыми вязаными накидками табуретками.
Напротив двери, у дальней стены, под пушистым ковром расположилась огромная кровать с горой подушек, рядом сумрачно блестел потускневшим зеркалом гигантский шкаф. Со стен глядели фотографии в рамочках, над кроватью висел небольшой портретик президента Путина, неожиданно одетого в круглую тюбетейку. Пахло топленым молоком и пирожками, радио над дверью тихо пело голосом певицы Земфиры про то, что вечером с плеером ходить не надо…
– Садитесь, улымки, садитесь, – Фарида-апа смахнула полотенцем со стола невидимые крошки, достала из буфета плетеную тарелку, полную домашнего печенья. – Чай пить будем, айе?
– Якши, – Зава, наконец, сориентировался и принялся помогать хозяйке.
– М-м-м, простите, а про цыган-то вы нам… – начал было Илья, но Вадик ткнул его локтем в бок и прошипел в самое ухо:
– Молч-ч-чи! Разговоры потом. Восток – дело сам знаешь какое…
Пока пили ароматный чай с молоком из синих пиалушек, Зава и хозяйка обсудили и международное положение, и рецепты заваривания чая, и даже строки из Корана, касающиеся запрета на использование в пище свинины.
– Уважаемая Фарида-апа, – Вадик, сняв очки, бойко шлепал разбитыми губами, вскочив на своего любимого конька, именуемого им «рассужданс». – Вот смотрите сами. Коран написан пророком Мухамедом в Аравии. Там очень жарко, и лесов, а стало быть и дров, нет совсем. Мясо свиней перед едой необходимо тщательно прожаривать или проваривать, чтобы убить возможных паразитов, иначе человек может заразиться. Ну, а как его прожарить, если дров нет? И вот Мухамед, рассудительный человек, который заботился о своих последователях, решил вопрос, попросту запретив есть свинину. А например в Индии, где тоже жарко, но много лесов, свинину едят – и все нормально.
– Э, улым, ты вот умный, Мохаммеда хвалишь – это хорошо. Но есть такая вещь – традиция. Мои предки свинину-дунгыз не кушали, мои эни и ати не кушали, муж мой, спаси его Аллах, не кушал – неужели я кушать буду?
– Да-а, – важно протянул Зава, прихлебывая мелкими глоточками чай, – традиция – великая вещь. Без традиции нет ни культуры, ни истории…
– Ай, маладец, улым! – расцвела Фарида-апа. – Редко у меня такие гости бывают, очень редко… Еще бы помогли старой апе сарайку починить. Совсем-совсем плохая стала сарайка, крыша скоро на голову упадет.
«Ага, – сообразил Илья. – А вот и мой выход. Мудрун все же Зава – сразу хозяйку раскусил. За информацию надо платить, беседой ли, работой ли – не важно. Бесплатная брехня бывает только в телевизоре».
– Давайте, я – потомственный плотник, сделаем в лучшем виде. Нет, правда, мы с отцом дачу сами построили, двухэтажную. Я умею. Инструменты есть?
– Есть, есть, разные есть, всякие… – Фарида-апа подскочила с табуретки, засеменила к шкафу, выдвинула ящик и принялась выкладывать на половик молотки, топоры, гвоздодеры, связки перетянутых шерстяными нитками гвоздей, дверные петли, плоскогубцы, отвертки, напильники…
– Стоп, хватит, хозяйка! – Илья засмеялся, поднимая вверх руки. – Это откуда же столько?
– Э, улым, я же тридцать лет дворы мету… Всякое находится! – сверкнула черным глазом Фарида-апа. Илья выбрал из кучи молоток, топор, ножовку, плоскогубцы, гвоздодер, прихватил гвозди и следом за хозяйкой пошел во двор.
Сарайка на деле оказалась здоровенной покосившейся будкой, прилепившейся к стене дома. С натугой отворив двухслойную дверь, дворничиха шагнула внутрь, отпихнула ногой метлу и показала Илье на дырявую, просевшую крышу:
– Видишь, улым? Весной сосулька с крыши упала. А палки сгнили, и шифер поломался. Дождь льется, ржавеет все. А у меня тут лопаты, метелки, ломов три штуки, шланги всякие…
Илья мельком окинул взглядом дворницкий инструментарий. Помимо лопат, ломов и метелок заметил он укрытую мешковиной помпу для откачивания воды, старый мопед «Рига», три газовых баллона, железную раздвижную лестницу, кресло-качалку и белую тарелку спутникового телевидения. Если бы среди всего этого хлама ему на глаза попался пулемет Максим, Илья, наверное, не сильно бы удивился.
– Ну, хозяйка, дело ясное. Брус нужен. Такой, десять на десять в сечении, не меньше, и по длине суммарно метров восемь, тут три стропилины менять придется. И шифер. Листа два, я думаю.
– Есть, улым, все есть, – опять засуетилась Фарида-апа, устремляясь в неизведанные глубины сарайки. Вскоре перед Ильей возникло несколько брусьев, гораздо толще и длиннее заявленного, два рулона рубероида и вязанка реек, «толю к крыше прибить, чтобы ветром не унесло», как объяснила хозяйка.
– Ну, айда, работай, улым, а я эчпочмаков пока напеку, – улыбнулась Фарида-апа и ушла к себе.
– Глаза боятся – закрой и делай! – провозгласил Илья любимую поговорку отца, скинул куртку и взялся за топор…

* * *

– Ну, и чего она тебе наговорила? – Илья, посасывая отбитый молотком палец, шагал рядом с умиротворенным Завой по Комсомольскому проспекту. Вечерело.
– История очень запутанная, мня-мня, – неопределенно сказал Вадик, уплетая на ходу еще теплый эчпочмак, оказавшийся на деле треугольным пирожком с мясом и картошкой. Хозяйственная Фарида-апа вручила на прощание друзьям целый пакет этих треугольников, и Зава не сумел совладать с искушением.
– Хватит жрать! – Илья дал другу подзатыльник. – Пока ты там лясы точил и чаи гонял, я пахал, как папа Карло. Теперь эта сарайка прямое попадание ядерной боеголовки выдержит. Давай, рассказывай – удалось чего узнать?
– Удалось, удалось. Помнишь, нам еще старушки-веселушки вчера говорили, что нищие из бригады золотозубого – «обмороженные»? Так и Фарида-апа подтвердила. Я, говорит, возле церкви убираюсь и побирушек гоняю. Они гадят, говорит, хуже собак. А эти, ну, обмороженные – не гадят. И сидят всегда смирно. Что-то, говорит, не то с ними.
– Ну… – Илья пожал плечами. – «Что-то не то» – это мы и раньше знали. По твоей теории они же все – не совсем полноценные личности, из психушек набраны, так?
– Так-то оно так… – Зава не выдержал и вновь впился зубами в эчпочмак. Откусив, он продолжил с набитым ртом: – Но Фарида-апа сказала, что нам надо сперва приглядеться. Не нравятся они ей…
– Да где приглядываться-то?! – взбеленился Илья. – Их же еще найти надо!
– Она сказала, что цыгане своих нищих летом держат на заброшенных складах возле Терлецкого парка. Там какая-то воинская часть, полурасформированная, как я понял, ну, и ангары стоят. Наш золотозубый друг обмороженных этих оттуда возит. Фариде про это подружка рассказала, она там рядом живет. Случайность – видела этого Федьку-Сашу возле церкви, удивилась, поделилась с Фаридой-апой… Повезло нам.
– Да, это уже кое-что. Завтра с утра я смотаюсь в Измайлово, покормлю шуваловское зверье, и отправимся склады щупать.
– На «троле» поедем, вместе. Э, и не спорь! А если получится Костю сразу забрать? Не на метро же его везти… Нам вначале надо будет знакомицу Фаридовскую посетить, привет передать, все такое. Она работала на этих складах, должна показать, где что! – Зава благополучно дожевал пирог, вытер руки носовым платком и кивнул на ближайшую палатку: – Ну что, по пивку?
– Угу. Занятная бабулька эта Фарида-апа…
– Да не такая уж она и бабулька. Ей еще и полтинника нет.
– Да ну… – Илья недоверчиво хмыкнул. – С чего ты взял?
– А по обуви. Есть у меня такая теория. Ну, или концепция. О женщине все может рассказать ее обувь. Не веришь?
Илья неопределенно покрутил рукой. Зава, воодушевленный, кивнул вперед:
– Видишь, вон фифа идет? Не, не та, а которая в юбочке короткой. Знаешь, сколько ей?
– Ну, лет двадцать пять. Ничего, кстати, девочка…
– Ха, девочка! Ты еще под себя писал, когда она была девочкой. Этой тете за сороковник глубоко. Смотри: туфли с широким каблуком, с претензией на моднявость, но не крутые и закрытые. Пошли, обгоним, сам убедишься, что это – «осетрина второй свежести».
Прибавив шагу, друзья быстро обошли вышагивающую перед ними красотку. Илья, как бы невзначай, обернулся – точно, Зава оказался прав. Никакими двадцатью пятью тут и не пахло. Сохранив фигуру, женщина здорово сдала лицом и напоминала Бабу-Ягу, выступающую на показе мод.
– А что еще в этой твоей теории есть? Колись давай, – Илья закурил.
Вадим вздохнул:
– Ага, сейчас я тебе все и выдам. Годами опыт накапливал, я ж – социолог! Ну, если коротенько… Метода моя проста – возраст, темперамент и социальный статус женщины элементарно вычисляется по обуви. Просек я эту тему еще в институте. Вот идет, скажем, девушка. Ну, красоты необычайной, королева, античная богиня. Не подойти к ней, не подъехать. Но это – на первый взгляд. А если внимательно посмотреть на ее ножки, на туфельки-тупоносики с маленьким каблучком-воронкой, сразу станет понятно – девушка с комплексами, неуверенная, вся в идеалах, наивная и по поводу возраста переживает, мол, в девках засиделась. Такую окрутить – не фиг делать!
Или другой вариант – стоит на остановке баба, грузная, ширококостная, глядит куда-то в себя. А на ногах у нее – сапожки типа «казачок», задорные такие, тугие, в гармошку. Стало быть, просто настроение плохое у дамочки, а на деле она – огонь-девка, и лет ей меньше, чем кажется, и темперамент ого-го, и характер покладистый…
Вон ту видишь, возле машины? Желто-коричневые «под крокодила» туфли с ну очень острыми носами и разлапистым каблуком доложили мне, Илюха, что хозяйка их обладает склочным характером, отличается высоким самомнением, не дура попользоваться материальными благами и вообще та еще финтифлюшка. Да и имена у таких женщин соответствующие – Виолетта, Анжела и все в таком духе. Хочешь проверить?
– Не-е-а… – растерявшийся под напором вывалившейся на него информации, Илья только обалдело крутил головой направо и налево, разглядывая обувь всех попавших в его поле зрения женщин.
Некоторое время друзья шли молча, потом Илья, отвлекаясь от обувной темы, задал давно мучавший его вопрос:
– Слушай, а что такое «улым»? Ну, Фарида эта, апа которая, нас все улымами звала…
Зава снисходительно улыбнулся:
– Улым – это по-татарски «сынок». А «апа», кстати, у тюркоязычных народов – уважительное обращение к женщине.
– А ты откуда знаешь? – удивился Илья.
– Книжки люблю читать… – было ему ответом.

* * *

Приятельница Фариды-апы, Лилия Садыковна, оказалась довольно молодой, лет сорока, внушительной дамой с крупногабаритной фигурой и старомодной бабеттой на голове.
Говорила она со странным, каким-то чукотско-украинским акцентом, «гэкая» и не соблюдая склонений, спряжений и падежей.
– Отось, мальчики, склада эта и стоить. Тама еще холодильные подвалы были, ранешно, тока их летом еще отключили. Теперь одна склада и осталося… На проходной, однако, не пройтить, не пустют, через забору сигайте. Вон тама вон, где солдатики сапогом шаркали…
Где «солдатики сапогом шаркали», Илья увидел сразу – бетонная плита забора была сплошь в черных коротких полосках от подошв кирзачей, видимо, тут бойцы ходили в самоволку. Стало быть, изнутри эта часть забора была скрыта от посторонних офицерско-прапорщицких глаз каким-то строением.
Подсадив неуклюжего Заву и перекинув ему звякающую сумку с «оружием», с которым Вадим наотрез отказался расставаться, Илья легко перемахнул через забор и огляделся.
Мрачные кирпичные строения, зашитые ржавым железом окна, мусор и грязь. На образцовую эта воинская часть походила мало…
Скрываясь за одноэтажными длинными постройками, которые Зава окрестил пакгаузами, друзья двинулись вперед. Склады и ангары, о которых говорила обладательница бабетты, находились в самом конце вытянутой и весьма обширной территории части. Раньше там хранились продукты и обмундирование для войск Московского гарнизона, но теперь большинство складов пустовало, а наиболее хорошо сохранившиеся сдавались коммерческим фирмам командиром этого подразделения – неким подполковником Смирновым, которого Лилия Садыковна охарактеризовала кратко и емко: «Пузяка вот такая, деньгу больше женки любит, падлюка».
Пробираясь вдоль забора к складам, Илья подивился не только замусоренности и бардаку, царящему вокруг, но и какому-то жутковатому безлюдью. В нормальной воинской части всегда и повсюду можно наткнуться на солдат, занимающихся каким-либо делом или от этого дела плутающих.
Но никаких бойцов, да и вообще людей друзья не встретили. В общем-то, им это было на руку, но, с другой стороны, неприятный холодок внутри настораживал Илью. Опять что-то было не так, опять игра шла не по их правилам…
Бегом пробежав мимо запертых на щеколду железных ворот, возле которых вопреки уставу не оказалось ни КПП, ни дежурного, Илья и Зава нырнули в узкий проход между величественными тушами металлических ангаров, свернули за угол и остановились.
– Слышь, Илюха, – Вадик подергал друга за рукав рубашки. – А почему тихо так?
Илья прислушался. И в самом деле – вокруг стояла ватная, неестественная какая-то тишина. Будто бы склады находились не посреди густонаселенного района Москвы, а где-то в глуши, вдали не только от шума городского, но и вообще от любого человеческого жилья.
Вроде бы все нормально – голубеет вверху осеннее небо, зеленеют у стены ближайшего ангара одуванчики, сонная бабочка-дуреха все норовит усесться Заве на носок кроссовки. Но тишина?! Откуда такая тишина? Где урчание машин, далекий вой сирены, грохот трамваев, гомон детворы, колготящейся на детской площадке? Все это они отлично слышали, готовясь перелезать через забор…
Вокруг стояла воистину мертвая тишина. Все звуки точно обрубило. У Ильи возникло ощущение, что они, сами того не заметив, забрались внутрь гигантского стеклянного стакана.
И тут они услышали пение. Зава дернулся, сунул руку в сумку. В его глазах Илья увидел самый настоящий страх, да и у него самого по спине поползли мурашки, настолько жуткой и нереальной оказалась эта глухо звучащая из ангара песня.
Десятка два грубых, басовитых мужских голосов старательно выводили знакомые каждому с детства строки:

В тра-а-аве сидел кузнечи-и-ик,
Со-о-овсем как огуречи-и-ик.
Со-о-овсем как огуречи-и-ик,
Зеле-е-ененький он бы-ы-ыл…

– Это солдаты, наверное… – дрожащим голосом предположил Зава и вытащил из сумки топорик.
– Нет, Вадька… Это – они. Наши. Обмороженные. Так только психи могут петь, слышишь, как стараются? А в ноты не попадают, – Илья завертел головой, пытаясь понять, откуда доносится песня, и тут неожиданно все смолкло и вновь воцарилась тишина.
Через десять минут, осмотрев все окрестные ангары, друзья пришли к выводу, что нищих сумасшедших их хозяева держат в крайнем к забору ангаре. На это указывали следы колес – свидетельство того, что к воротцам ангара в последнее время не раз и не два подъезжали машины, – и два внушительных замка, тогда как остальные склады были вообще не заперты и пустовали.
– Ломать будем? – полюбопытствовал Зава, указывая на замки. Илья кивнул и уже потащил было из сумки монтировку, как вдруг ему в голову пришла замечательная идея.
– А ну-ка, пошли, пошли… – увлекая Вадима за собой, Илья дотащил его до конца ангара и указал на щель между боковой полукруглой поверхностью и плоским торцом:
– Видал? Надо только расширить. Мы в армии так сгущенку со складов тырили. Ангары-то стандартные, тогда получилось и сейчас получится…
Отогнуть толстый лист гофрированного металла им удалось минут за двадцать. Илья первым проскользнул внутрь, в мягкую, бархатную темноту. Под ногами похрустывала какая-то запекшаяся корка, пахло мышами, пылью и чем-то кислым.
Зава, забравшись в ангар следом, включил фонарик. Острый луч света метнулся по рифленой крыше, выхватил из мрака пустые стеллажи, сколоченные из неошкуренного бруса.
– Где они? – прошептал Илья, осторожно, маленькими шажками двигаясь вперед. И тут совсем рядом, в темноте, несколько хриплых глоток грянули прежнее:

В тра-а-аве сидел кузнечи-и-ик,
Со-о-овсем как огуречи-и-ик…

…Они восседали вдоль стены ангара на длинной скамейке – тридцать или около того мешковатых фигур. Пели не все. Некоторые монотонно раскачивались, кто-то просто тупо глядел перед собой. В желтоватом пятне света Илья видел спутанные волосы, заросшие многодневной щетиной опухшие лица и тусклые, ничего не выражающие глаза. У многих лица скрывали капюшоны или грязные, рваные шапки, низко надвинутые на самые брови.
– Ищи Костю! – прошипел Зава и начал по очереди освещать каждого бомжа. Едва луч фонарика переместился на четвертого с левого края, как Илья вздрогнул. Перед ними предстал худой, изможденный до крайности старик, голый по пояс. Его лысый череп глянцево блестел, беззубый рот был разъязвлен, а вместо глаз на друзей таращились какие-то мутно-белые нечеловеческие буркала.
– Он – слепой… наверное! – простучал зубами Вадим и перевел фонарик на следующего.
Это был Костя. Обряженный в грязный, а некогда коричневый свитер, мятые штаны, в вязаной шапочке на голове, он сидел, свесив большие руки между колен. Илья заметил, что в бороде у друга детства застряли мусор и сухая трава.

* * *

Тащить на себе такого здоровяка, как Костя Житягин, – врагу не пожелаешь. Илья, стиснув зубы и стараясь не дышать носом, чтобы не вырвало от вони, пер друга по проходу между ангарами и с каждым шагом понимал – далеко они так не уйдут.
Видимо, авария и травма помимо того, что начисто лишили Костю всех воспоминаний о его прошлой жизни, еще и повредили какие-то центры в мозгу, отвечающие за рефлексы. Он не только не узнал своих друзей, но, казалось, и не слышал слов, обращенных к нему. Сколько Илья и Зава ни уговаривали Житягина встать, пойти с ними, сколько ни взывали к каким-то самым простым и доступным в понимании даже ребенку вещам – все было бесполезно. Костя сидел, наклонив голову, и никак не реагировал.
Что интересно, его товарищи по несчастью тоже не проявили никаких эмоций, когда в их мрачном убежище появились незнакомцы с фонариком. По-прежнему ревели своего «Кузнечика» одни, все так же раскачивались другие.
В итоге пришлось просто брать Костю под руки и вести за собой. Но и шел он плохо – постоянно спотыкался и падал. После пятого или шестого падения еще там, в ангаре, Илья понял – придется волоком.
И вот он из последних сил несет своего несчастного, изувеченного и даже похороненного уже однажды друга, а Зава за двоих пыхтит за спиной, выдавая время от времени версии по поводу странного поведения людей в ангаре.
– …Скорее всего, это – какое-то лекарство. Обкололи их дрянью всякой или выпить дали. А чего, вот есть такие таблетки – азалептин, маленькие, беленькие. Здоровому человеку одной достаточно, чтобы двое суток ходить бревно-бревном. Точно, не иначе их азалептином накачали… Илюха, ты как думаешь?
– З-з-заткнис-с-сь!.. – прохрипел Илья и, остановившись, привалил громоздкого Костю к покатой стене ангара. – Все… Не могу больше!
– Ну, давай, я! – отважно выступил вперед Зава, выпятив грудь завсегдатая библиотек и встопорщив плечи, на которые никогда не ложилось ничего тяжелее ответственности за самого себя.
– Нет, Вадим. Мы по-другому сделаем! – Илья все никак не мог выровнять дыхание. Безучастный ко всему Костя сполз по стене вниз и теперь лежал возле ангара на боку, словно спящий.
Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, Илья ткнул Заву пальцем в грудь:
– Ты… Ты это, давай, дуй назад и подгоняй «троллер» к воротам, мимо которых мы сюда шли. А я Костю туда подтащу, тут уже рядом совсем, и щеколду открою. Погрузим – и ноги делаем. Понял?
– Ага, – Зава шмыгнул, огляделся. – А если повяжут вас тут? На, баллончик хоть возьми…
– Иди, иди, только осторожно! Как к воротам подъедешь, отзвони мне на мобильник, что ты на месте и что все чисто.
– Хорошо, Илюха! – и Зава, придерживая рукой сумку с железяками, умчался.
Илья сел рядом с Костей, попытался заглянуть другу в глаза, но не смог – взгляд Житягина все время ускользал куда-то, словно бы он смотрел внутрь себя.
Под грязными спутанными волосами на голове Кости угадывались многочисленные, кривые шрамы – результат аварии. Левая щека бугрилась, нос, распухший и свернутый набок, тоже, видимо, изрядно пострадал. Илья представил, как выглядело лицо друга тогда, в ноябре, и содрогнулся. Испытания, выпавшие на долю Кости, вызывали у него такую жалость, что слезы наворачивались на глазах. Жил-был здоровый, веселый парень-жизнелюб, и вдруг р-раз – и вот сидит перед ним вроде и человек, а вроде и нет…
Тяжело вздохнув, Илья закурил, достал мобильник, выставил функцию вибровызова, чтобы звонок не привлек ненужного внимания, и принялся ждать.

* * *

– Ф-фух, даже не верится, что мы сделали это… А ведь сделали, Илюха! Ай да мы! – Вадим радостно подпрыгивал на водительском сиденье, отчего «троллер» совершал опасные зигзаги, по вполне понятным причинам искренне возмущавшие других участников дорожного движения.
– Ладно, ладно. Ты давай, хватит куролесить, нам еще гаишников только не хватало. Заметут – что будем говорить про Костю? – Илья покосился на заднее сиденье, где, задрав заросший подбородок, лежал Житягин.
– Все-все, ты прав – веселиться потом будем, – мигом посерьезнел Зава. – Еще неизвестно, что с Костей и чем все закончится. Кстати, а куда мы сейчас? К родителям его повезем?..
«Троллер» выехал на пересечение Свободного проспекта с шоссе Энтузиастов и встал на светофоре.
– М-м-м… – донеслось с заднего сиденья. Илья обернулся и тут же получил сильный удар в лицо.
– Ай, ептвою, ты что?!
– Очухался, – Зава повернул лицо к Косте и тоже огреб плюху. Очки слетели с его лица и завалились куда-то под сиденье.
Оправдывая свое школьное прозвище, Костя-Рама заполнил своими плечищами весь салон «троля», с жутковатой настойчивостью безумца пытаясь пролезть вперед. Илья, привстав и отчаянно матерясь, изо всех сил отталкивал могучего друга.
Пока Зава искал очки, пока заводил неожиданно заглохший джип, цвет светофора поменялся. Сзади забибикали недовольные.
Костя мычал и все норовил отодрать спинку сидения и протиснуться на водительское место.
– Зава, я не удержу его! М-м-мать-перемать, здоровый, гад! Да помоги же! – Илья уперся плечом в обтянутую свитером Костину грудь и принялся отдирать грязные руки от затрещавшей уже спинки.
– Ага, ага, я сейчас… – вместо помощи Вадим тронул «троллер» с места и принялся лавировать среди заполнивших перекресток машин. В итоге ему не удалось повернуть налево, на шоссе Энтузиастов, ведущее к центру, и «троль» поехал прямо.
– Костя! Костя! – орал Илья в ничего не выражающее заросшее лицо друга. – Это же мы, Костя! Это – я, Илья, Илюха Привалов, а это – Вадька Завадский! Ну, вспоминай же, вспоминай, су-ука!
Джип, наконец, минул перекресток, выехав на Большой Купавинский проезд. Тут машин стало поменьше, и Зава решил все же помочь Илье справиться с Костей. Полуобернувшись, он несильно хлестнул открытой ладонью буйного друга по щеке.
Эффект оказался удивительным – Костя вдруг обмяк, завалился набок и рухнул вниз. Грязные пальцы с обломанными ногтями, под которые набилась земля, отпустили спинку сиденья.
– У-ф-ф… – Илья вытер пот, перегнулся в салон и потрогал лежащего на спине Костю. – Вадим, он не дышит! Вадим!!
– Врача надо! – немедленно отреагировал Зава, вжимая педаль в пол. – У них, у психов, такое бывает. Кататония называется… Сперва возбуждение, агрессия. А после него – ступор…
– Да иди ты на хрен со своей кататонией! Он же помрет сейчас! Тормози, дыхание будем делать искусственное!
«Троллер» вильнул, прижимаясь к обочине. Илья, опустив спинку, вытащил неповоротливое тело Кости из машины, уложил на траву. Зава присел рядом на корточки, потрогал пульс:
– Ничего не чувствую. Надо вместе с искусственным дыханием массаж сердца сделать.
– Ну так давай, делай! – Илья заскрипел зубами, вдохнул поглубже, зажал Косте нос и, как учили, принялся вдувать воздух в обслюнявленный рот друга. Зава, положив одну ладонь на другую, начал ритмично нажимать на Костину грудь, вслух считая толчки.
– Раз, два, три, четыре…
Неожиданно впавший в ступор Костя зашевелился, задергал руками.
– Ну слава Богу! – Илья, отплевываясь, сел рядом, нашаривая в кармане сигареты, и тут же напустился на выпрямившегося Вадима: – Ты Скорую вызвал? Нет?! Так, а что же ты, мудвин?
– Сам ты!.. – внимательно глядя Косте в лицо, отозвался Зава. – Я куда тебе Скорую вызову? К третьему столбу от знака «Осторожно, пьяный водитель»? Видишь же – очнулся он.
– Слушай, – Илье вдруг пришла в голову блестящая мысль. – А давай-ка мы его к Шуваловым отвезем, это ж рядом совсем. Туда и врача вызовем, а?
– А это – идея! – Зава улыбнулся разбитыми губами и принялся помогать другу сажать уже вполне ожившего и даже вертящего головой Костю в машину.

* * *

Несмотря на то, что Костя начал двигаться, идти он все равно отказывался наотрез, и Илья мысленно поблагодарил всех богов за то, что они организовали Шуваловым квартиру на втором этаже.
– Первым делом его надо помыть! – объявил Зава, едва они втащили Костю в прихожую и Илья дрожащей рукой запер дверь. – А потом позвонить его родителям. Если Костя предстанет перед ними в таком виде… Ну, и врача вызвать надо, конечно. Ты давай, раздевай его, а я пошел звонить. Где тут телефон?
– Где-где… В… – Илья чуть не ответил в рифму, но сдержался. В сущности, Заве приходится намного труднее, чем ему. Вадим впервые столкнулся с той стороной жизни, в которой друзей приходится нести на себе и спасать им жизнь, забыв о себе и, уж тем более, о таких мелочах, как брезгливость.
Костя между тем сел, слепо водя перед собой руками. Илья оттащил его от входной двери, прислонил к стене и принялся сдирать свитер. Под ним оказалась черная, тоже очень грязная и засаленная футболка с белой надписью «Все путем!»
– Илюха, там все зверье твое подшефное взбесилось! – сообщил Зава, выходя в коридор с телефонной трубкой в руках. – Рыбы, того гляди, из аквариума выбросятся, попугаи крылья себе о клетку ломают, а морские свинки визжат, как настоящие свиньи…
Илья и сам уже обратил внимание на писк и истошные крики, доносившиеся из комнаты. Однако не это его сейчас волновало.
– Давай-ка, помоги мне, штаны с него стяни.
– Ага! – Зава отложил телефон, стащил с ног Кости бесформенные стоптанные сандалии.
– Илюха, он глаза открыл!
– Давай, давай, потом глаза… – Илья принялся помогать Вадиму расстегивать брюки, потом они вместе стянули их с неожиданно худых бледных ног Житягина.
Когда Костя уже сидел в ванне, бездумно мотая патластой головой, Илья взялся за футболку.
– О-па. Вадик, гляди!
Под футболкой на теле Кости обнаружился огромный шрам, тянущийся от шеи к животу. Шрам был свежий, неровный, с темными краями плохо сросшейся плоти и грязными нитками, повсюду торчащими из струпьев. Насколько Илья понимал в медицине, такие шрамы остаются только после одной операции – вскрытия…
Костя вдруг резко вскинул голову и внимательно посмотрел на друзей. Илья встретился глазами с его неожиданно осознанным, каким-то пронзительным, недобрым взглядом и вскрикнул. За спиной охнул Зава.
Еще секунду назад мутные, неживые Костины глаза загорелись ярко-зеленым, изумрудным светом, словно кто-то вставил в человеческую голову цветные лампочки.
Грязные пальцы на руке Житягина сложились в фигу, и этой фигой он ткнул Илью в лицо.
– Ну, ты это… – начал было он, но тут Костя уронил руку, запрокинутая голова со стуком ударилась о край ванны. Глаза его закрылись, и Житягин перестал двигаться.
– Опять! – тонким голосом вскрикнул Зава. Илья принялся тормошить Костю, но тот странно отяжелел и обмяк.
– Вадька, я пульса снова не чувствую! Ты врача вызвал?
– Н-нет еще… – заикаясь, пробормотал Зава и метнулся к телефону. Спустя несколько секунд до Ильи донесся его сбивчивый голос:
– Алло, Скорая? У нас друг умирает. Пульса уже нет! Скорее! Адрес… Илюха, адрес!

* * *

Скорая приехала ровно через двадцать три минуты. Полная белокурая женщина в синем форменном комбезе с серебряной надписью на спине «03» внесла в квартиру большой красный пластиковый кофр, следом за Ильей прошла в ванную.
– Где больной? Та-ак…
Она склонилась на Костей, что-то там проделала с ним, но спустя несколько секунд выпрямилась и повернулась к друзьям:
– Я вызываю милицию. Этот человек мертв, и давно. Кто хозяин квартиры?
– П-подождите, к-как давно? – пролепетал заикающийся Зава. – Он же с н-нами п-приехал… П-полчаса назад… Илья! Что она г-говорит? К-костя умер?!
– Я вам сейчас все расскажу, а вы уж решайте… – хмуро сказал врачихе Илья, жестом предложив ей пройти на кухню. – Понимаете, Костю мы похоронили в ноябре прошлого года…
Когда он закончил говорить, в больших голубых глазах женщины явственно читалось сомнение.
– Вы мне не верите, – уныло кивнул Илья. – Я понимаю, история невероятная. Но я вам сказал правду. А теперь вы скажите: что значит – умер давно?
Женщина поправила куртку, помолчала, потом решительно встала:
– Точную дату назвать затрудняюсь, могу лишь сказать, что тело, скорее всего, хранилось при низких температурах, и довольно долго. Меня, правда, удивило состояние шва… Он сросся! Да и состояние ногтей, волос… Они какое-то время после смерти человека еще растут, но не до такой же степени. В общем, случай очень странный… По инструкции я обязана вызвать милицию. Обязана, понимаете?
– Понимаю… – Илья снова кивнул и подумал: «Костя мертв. Мертв давно… Но при этом он был жив еще сорок минут назад!» Это никак не укладывалось в его голове.
– Мы, конечно, можем договориться… – врачиха посмотрела куда-то вбок, выразительно потерев друг о друга ухоженные пальцы. Блеснул золотой перстенек.
«Вот так. Договориться, оказывается, можно всегда», – тупо подумал Илья, а вслух спросил:
– Сколько?
– Тысяча… – одними губами прошептала женщина и добавила, видимо чтобы не возникло никаких сомнений: – Долларов. Сейчас. И тогда я оформлю вас вместо него как пациента с межреберной невралгией, принятой вашим другом за сердечный приступ. Ну?
– Да… Подождите, – в полной прострации Илья вышел из кухни и в коридоре натолкнулся на бледного Заву.
– Илюха, я все слышал. Посиди с ней, я деньги сейчас привезу – у предков возьму, у них есть.
– А отдавать как? – Илья по-прежнему никак не мог сосредоточиться, мысли расползались.
– Фигня, «троля» продам, отработаю… Свобода дороже!
– При чем тут свобода?
– А ты что, думаешь, нас в милиции по головке погладят? – Зава заговорил тихо и быстро, размахивая руками. – Нам никто не поверит, понимаешь? Ни про кактус этот, ни про цыган, ни про Костю. Они будут опираться только на факты, а факты вот какие: чужая квартира, эксгумированый труп и два человека – школьные друзья. То ли обряд собирались совершить, то ли еще чего…
– К-какой обряд? – теперь заикаться начал Илья.
– Сатанинский, какой же еще! Все, иди, скажи ей, что деньги будут через полчаса, я поехал. И не спорь! Илюха, поверь – мы вляпались в очень-очень нехорошую историю. Все, давай… И без резких движений, хорошо?

* * *

Зава уложился в сорок минут. Все это время Илья молча сидел на стуле у кухонного стола и бездумно глядел в окно. Зато блондинистая врачиха, оккупировав телефон, не умолкала ни на секунду. Сперва она позвонила своему диспетчеру, подтвердила, что находится на вызове, сообщила, что случай сложный, и пообещала отзвониться, когда все закончится. При этом она так выразительно смотрела на Илью, что ему стало неловко.
Понятно было, что женщина страхуется – мало ли что, но пораженный откровенным цинизмом Илья решил по итогу махнуть на все рукой. Пусть идет как идет, все равно этот раунд ими с Завой проигран вчистую. То, что игра еще не окончена, Илья не просто чувствовал – он был в этом убежден. Зава правильно сказал – они вляпались в очень-очень нехорошую историю и выбираться из нее придется долго…
Звонок в дверь застал Илью врасплох. Он ждал друга, он пару раз созванивался с ним по мобильнику, но все равно резкий блюмкающий звук заставил вздрогнуть.
«Нервы совсем ни к черту», – подумал Илья, открывая дверь. Зава еще в прихожей вручил ему конверт, шепотом спросил:
– Ждет, все нормально?
– Да, – также шепотом ответил Илья. – А ты родакам своим чего сказал по итогу?
– Чего-чего… сказал, что ты женишься. Ну, не женишься, а помолвка у тебя, и ты невесте подарок хочешь сделать.
– Ты!.. – Илья задохнулся от возмущения. – Совсем ох… охренел, да?! Я как потом твоим в глаза посмотрю? «Здравствуй, Илюша! А как твоя невеста поживает?» У-у-у, трепло! Не дай бог, до моих дойдет…
– Да успокойся. Все путем будет. Скажу, что она тебя бросила, вышла за банкира. Деньги-то мы все равно вернем.
Илья ничего не ответил, отнес конверт на кухню. Врачиха оживилась, быстренько попрощалась с очередным телефонным собеседником и принялась считать деньги.
Когда она закончила и собралась уходить, наскоро заполнив карточку и сообщив диспетчеру, как и уговаривались, о том, что у пациента межреберная невралгия, Илья заступил ей дорогу:
– Какие у нас гарантии?
– Ах, мальчики… – улыбнулась врачиха полными губами. – Гарантий в наше время даже банки не дают. Впрочем, вот что…
Порывшись в кармане, она протянула Илье визитную карточку:
– Что-то подсказывает мне, что вам еще могут понадобиться конфиденциальные услуги профессионального медика. Так что обращайтесь. О цене договоримся. И поверьте – я сделала для вас гораздо больше, чем вы думаете…
– Что вы имеете в виду? – серьезный Зава возник в дверном проеме, ведущем в комнату, недовольно посмотрел на врачиху.
– У вашего… э-э-э… товарища явный некроз, периферийная циркуляция крови, судя по цвету и температуре конечностей, отсутствует очень давно. А вы утверждаете, что он жил, двигался, даже дрался, причем совсем недавно. Об этом не в милицию, в ФСБ положено сообщать…
– А что, такие случаи вам уже встречались? – сунулся вперед Зава.
– Мне – нет, а вот моим коллегам… Впрочем, информация сегодня – тоже товар, а кроме того, я очень тороплюсь – дежурство. Но вы обязательно позвоните мне, хорошо? У нас найдется что предложить друг другу…
Последняя фраза прозвучала более чем двусмысленно, но ни Илья, ни Вадим не обратили на это особого внимания.
Когда за врачихой закрылась дверь, они оба, не сговариваясь, двинулись в ванную. Картина, представшая перед ними, ужасала. Тело Кости покрыли бурые пятна, глаза глубоко ввалились, кожа обвисла, кое-где виднелись разрывы, в которых проглядывало что-то синевато-зеленое, по цвету сильно напоминающее слизь, что текла из ожившего алоэ.
Тяжелый трупный смрад повис в ванной, мешая дышать. Илья закашлялся.
– Он разлагается, – уверенно проговорил Зава. – Словно бы исчезло что-то, что поддерживало тело в более или менее человеческом облике…
Илья вышел в коридор, достал сигареты: – Давай, подгоняй «троллер» прямо к подъезду. Его… Костю надо похоронить. И чем скорее, тем лучше…

* * *

Илью мутило. Останки друга пришлось в итоге сгребать большим пластиковым совком в пакеты. Запах проникал даже сквозь три мокрых полотенца, которыми Илья обмотал лицо. Сине-зеленая слизь размазывалась по стенкам ванны и застывала желеобразными натеками.
Зава, подогнав машину, сунулся было помочь, но едва увидел, во что превратился Костя, тут же пулей вылетел из квартиры, зажимая рот.
Наконец Илья закончил свою жуткую работу. Шесть больших черных пакетов для мусора, для надежности и герметичности перемотанных скотчем, стояли на полу. Теперь предстояло скрыть следы.
Упаковав Костину одежду еще в один, последний пакет, Илья открыл воду и принялся с помощью душа и все того же измазанного в слизи совка очищать ванну. Закончив, он вымыл руки, залил все «Доместосом», взял четыре пакета и направился к выходу.
На лестничной площадке, возле лифта, маялся Зава.
– Иди, там еще три пакета. Два… ну, с этим… А третий – с одеждой. Забери и дверь запри. Да, форточки во всех комнатах открой…
Вадим молча кивнул, судорожно набрал полную грудь воздуха и ринулся в квартиру, как в омут.
Илья ткнул оттопыренным пальцем в кнопку вызова лифта и принялся ждать. Неожиданно он услышал какой-то шорох, громыхнуло железом, послышались тихие шаги…
«Не иначе, запах дошел до соседей. Сейчас вылезет какая-нибудь кикимора, начнет распинаться…» – с неприязнью подумал Илья, оборачиваясь на звук.
Возле двери, ведущей из лифтового холла на лестницу, сидела здоровенная, с кошку величиной, серая зверюга. Сперва Илье показалось, что это – собака, крупная такса необычной масти, но вдруг он понял, что видит крысу! Невероятно большую, со злобными красными глазами и зловещим оскалом пасти, из которой торчали кривые желтые зубы.
– Кыш! – прошипел Илья, осторожно, стараясь не шуметь, топнул ногой. – Пошла! Кыш! Вон пошла!
Крыса, столбиком застыв возле двери, внимательно смотрела на Илью. «Она как будто изучает меня», – в панике подумал он и уже всерьез рявкнул:
– А ну пошла, тварюга!
Нехотя опустившись на четыре лапы, крыса зацокала коготками по плитке пола. Илья двинулся за ней – проследить, куда этот крысиный Голиаф денется. Увиденное испугало его еще больше: крыса не спеша дотрусила до трубы мусоропровода, поднялась на задние лапы, передними приоткрыла крашенный в зеленый цвет железный люк-приемник для мусора, обернулась, пристально посмотрела на Илью и, сноровисто вскарабкавшись по трубе, скрылась в мусоропроводе…
– Илья… – послышался от лифта отчаянный и тихий голос Завы. – Ты где?
– Тут я, – так же негромко отозвался Илья. Тем временем крышка мусоропровода захлопнулась.
– Что там? – Вадим, стараясь держать пакеты как можно дальше от себя, возник в дверном проеме.
– Крыса. Величиной с бобра. Вышла из мусоропровода, поизучала меня и ушла обратно, – безо всяких эмоций сказал Илья.
– С бобра-а?.. – недоверчиво протянул Зава. – Это, наверное, нутрия была… Хотя, что делать нутрии в мусоропроводе?
– Нутрия-хренутрия… Все, уходим отсюда! – неожиданно разозлился Илья. – Лифта, я чувствую, мы не дождемся, поэтому пошли пехом…
…Когда «троллер» со страшным грузом в багажнике вырулил на дорогу, уже стемнело.
– Куда мы теперь? – не поворачивая головы, спросил Зава. Отблески фар встречных машин отражались в стеклах его очков, и Илье казалось, что у Вадима подозрительно блестят глаза, однако голос у друга был ровный.
– Надо подальше проехать и в парк свернуть. Вон, возле остановки машина стоит, а за ней вроде просвет между деревьями. Давай туда.
«Троль» послушно заморгал правым поворотником, прижимаясь к обочине, и тут Зава вдруг шумно задышал и резко вывел машину обратно на середину дороги.
– Ты чего?!
– Это – милиция! Не видишь, что ли? Илья начал вглядываться в белый «жигуленок», но ничего подозрительного не увидел. В машине сидели двое, ни фуражек, ни погон на них не было. Однако «троллер» уже промчался мимо остановки и теперь впереди маячил, мигая сигналами светофоров, перекресток.
– Хорошо. Вадим, соберись, успокойся. Поворачивай направо и гони по Энтузиастов. Когда проедем метров триста, тормози. Там место глухое, парк. Машину оставим и пойдем. У тебя лопата есть?
– Есть… Маленькая, саперная, – глухо отозвался Зава, помолчал и тоскливо проговорил: – И зачем мы в это влезли, а? Что дальше-то делать?
– Не ной. Все будет нормально, – сказал Илья, в основном для того, чтобы хоть что-то сказать. Он мог бы напомнить другу о том, что главным инициатором поисков Кости был именно Зава, но почему-то делать этого не хотелось.
Выбравшись из машины на краю темного парка, они быстро выгрузили мешки с останками из джипа. Зава прихватил лопатку с короткой ручкой, запер «троля», включил сигнализацию.
– Иди за мной, никуда не сворачивай. Тут канавы попадаются, смотри, не грохнись, – Илья подхватил тяжелые, влажные от дождя пакеты и двинулся прямо в заросли придорожных кустов.
По парку они шли минут двадцать, стараясь отойти как можно дальше от дороги. Мокрые ветви деревьев били по плечам, дождь припустил не на шутку. Тяжелые пакеты выскальзывали из рук, пальцы ломило, ноги разъезжались в грязи. Пару раз Илья объявлял перекур, чтобы отдохнуть и осмотреться.
Пройдя краем темного озера, друзья стороной обошли домик лодочной станции, бегом пересекли раскисшую дорожку с редкими фонарями и вновь скрылись под пологом мокрой листвы.
В парке, конечно же, было безлюдно. Москвичи – люди нежные, привыкшие к комфорту, даже в экстремальных видах спорта. Бродить на ночь глядя под дождем в темном парке желающих среди них не нашлось. Правда, Зава несколько раз вроде бы слышал какие-то подозрительные шумы – треск веток, звуки шагов, голоса, но сколько Илья ни вглядывался в темные силуэты деревьев, ничего конкретного он разглядеть не смог.
– Все. Здесь, – поставив пакеты у подножия толстенной липы, Илья вытер мокрые руки о подкладку куртки, достал из внутреннего кармана сигареты и зажигалку, быстро прикурил и спрятал огонек в кулаке. На войне этому обучались быстро. «Старики» на собственном горьком опыте выяснили, что снайпер всегда бьет на десять сантиметров выше замеченной им в темноте красной точки, а в молодежь это знание вбивали быстро и надежно – «берцами» и кулаками. Теперь даже днем посреди города в толпе людей или в машине, прикурив, Илья всегда по привычке умело прятал сигарету в ладони. Но он и не предполагал, что это умение пригодится ему на гражданке…
Мокрая земля поддавалась неохотно. Тупая лопата постоянно упиралась в толстые корни, короткая ручка не давала возможности поднимать много грунта. Отрыв небольшую ямку метр на метр и глубиной на полтора штыка, Илья вымотался до крайности.
Зава, сменив друга, неожиданно обнаружил недюжинный талант землекопа, и вскоре дело продвинулось, причем заметно – яма углубилась на метр, а то и больше.
Шанцевый инструмент вновь перешел к Илье. Мокрая рукоять выворачивалась из рук, под слоем обычной земли оказалась глина, в которой разъезжались ноги и вязла лопатка. Но у Ильи уже взыграло самолюбие, и он вгрызся в неподатливую московскую землю с энергией экскаватора.
Пару раз Илья падал, перепачкавшись с головы до ног. Куча вырытой земли на краю ямы ощутимо выросла и снизу напоминала черную Джомолунгму на густо-коричневом фоне ночного неба мегаполиса, переплетенного темными ветвями деревьев.
В итоге яма стала настолько глубокой, что Илье пришлось просить Заву подать ему руку, чтобы вылезти.
Перед тем как опустить пакеты на дно квадратной могилы, друзья переглянулись и замерли. Говорить было не о чем – пустые слова и пышные, пафосные фразы, частенько звучащие на панихидах, ни Илья, ни Вадим произносить не умели, а самое главное – не хотели.
– Ну, давай, что ли… – наконец сипло сказал Илья, взял первый пакет и бережно опустил вниз с помощью длинной ветки с кривым сучком на конце.
Вскоре скорбный труд был завершен. Постояв над могилой еще некоторое время, друзья начали по очереди засыпать ее землей. И когда у подножия старой липы вырос небольшой глинистый холмик, за спиной у них неожиданно раздался скрипучий неприятный голос:
– Доброй ночи, молодые люди! Бог, как говорится, вам в помощь…
«Все, хана», – молнией пронеслось в голове у Ильи, который собирал мокрые листья, чтобы замаскировать могилу от чужих любопытных глаз. Он шагнул вперед, вырвал лопатку из рук опешившего Завы и резко обернулся, вскидывая какое-никакое оружие:
– Стоять, чмырина! Башку проломлю!
– Ай-я-яй! – с некоторой издевкой проскрипел голос. – Вроде интеллигентные люди, но лексикон у вас, сударь, прямо-таки арестантский…
Из темноты навстречу Илье выдвинулся высокий темный силуэт человека в широкополой шляпе.
– Ам… Ав… А вы откуда?.. – промямлил перепуганный Зава, прижавшись спиной к стволу липы. Поудобнее перехватив лопатку, Илья примерился на всякий случай, как будет сподручнее завалить нежелательного свидетеля, но тот неожиданно снял шляпу и представился:
– Федор Анатольевич Торлецкий, в некотором роде граф. У меня к вам предложение, господа: поскольку вы завершили свои труды, не угодно ли пройти ко мне, согреться, испить чаю или чего покрепче и побеседовать. Поверьте, у нас есть что рассказать друг другу…
Но Илья не слышал незнакомца. Он завороженно смотрел в светящиеся неживым, фосфорным светом глаза графа, а в памяти стояла жуткая в своей нереальности картина: Костя, вдруг на мгновение оживший перед своей уже окончательной смертью, и его налившийся вот такой же призрачной зеленью взгляд.
«Сейчас я отрублюсь», – понял Илья. Он зашатался, попробовал опереться о стволик молодого клена, но рука соскользнула и мокрая глина с чавканьем приняла его тело…

Глава восьмая

Майор Громыко пил уже неделю. Пил широко, с размахом, в лучших традициях. Двор гудел – еще бы, не каждый день бывает такое: майор милиции поит всех мужиков, устроив на доминошном столе посреди двора импровизированный бар.
После похорон погибших от пуль Черного киллера оперативников, на которых замминистра сказал речь, автоматчики трижды разрядили оружие в серое осеннее небо, а безутешные вдовы рыдали над обтянутыми красным гробами, Громыко вернулся домой мрачнее тучи. Приехавшие с ним друзья и коллеги клялись отомстить, сквозь зубы ругали начальство, время, в которое им довелось жить, и со слезами на глазах вспоминали ребят.
Один Громыко ничего не говорил. Он выпил бутылку водки, пошел и выбил зуб Тофику Налбадяну, смотрящему за торговцами фруктами на небольшом импровизированном базарчике у перекрестка. После этого базарчик закрылся – до лучших времен.
Несколько раз к Громыко приезжали сослуживцы и подчиненные. Тут уж гульбарий разворачивался на всю катушку. С коллегами из других подразделений Громыко пил сурово, стаканами, пренебрегая закуской. Выпив, ронял в пустую посуду скупую мужскую слезу, бил себя кулаком в грудь и кричал, что это он во всем виноват.
Со своими подчиненными – операми из родного и уже не существующего отдела – майор устраивал настоящие дебоши с битьем посуды и драками, после которых на него стали косо смотреть торговцы у метро, обслуга в трех окрестных кафешках ресторанного типа и дворники близлежащих дворов.
«Па-а-адлы! – вопил в четыре утра Громыко, повиснув на плечах влекущих его домой сослуживцев. – Твари-и-и! Ур-рою всех! На-ача-а-аль-ник, а-атпусти на во-олю, с-сука! Гандон ты… ш-ш-штопаный…»
Жена с Громыко не разговаривала. Дети смотрели косо. Утром пятого запойного дня дочка, столкнувшись с покачивающимся отцом в коридоре, недовольно фыркнула:
– Папа, ну что ты ходишь как Левашов…
Подполковник Левашов, начальник Хамовнического ОВД, был притчей во языцах. Его подловили на невыполнении приказа начальства и уволили по статье. Почти три недели пьяный, помятый и небритый подполковник ошивался в ГУВД, на Петровке, в главке и даже в министерстве, всем своим видом изображая крайнюю степень обиженности, раскаяния «а ля рюс» и готовности, если надо, пасть еще ниже. Другие народы в этих случаях посыпают голову пеплом. Левашов заливал в голову водку…
Самым смешным в этой истории оказался итог: выяснилось, что приказ, отданный заместителем начальника ГУВД Москвы, был ошибочным, да и сам отдавший его оказался человеком с нехорошими связями, а посему немолодого уже генерала задвинули на пенсию. Левашова же в должности восстановили и даже премировали, так сказать, в порядке компенсации.
С тех пор «метод Левашова» вошел в анналы столичного милицейского фольклора, а фраза «ходишь, как Левашов» стала нарицательной.
Громыко в ответ на упрек дочери непедагогично дохнул перегаром и спросил:
– А что, очень заметно?
– Конечно.
– Ну это же замечательно, Ксюша! – майор чмокнул дочь в щеку, поцарапав щетиной, и, весело напевая: «Ху-ху-ху-е, я скучаю по тебе!», направился к холодильнику за опохмелкой.
На шестой день Любарский привез новости: уголовного дела в отношении Громыко заводить не будут, ограничатся служебным взысканием. Замминистра сдержал слово и прикрыл задницу опального майора. Громыко матюгнулся, обозвал замминистра гадом и отправился за водкой.
Когда подошли девятины по погибшим, нервозность среди жителей района достигла апогея. Громыко не разочаровал. С утра он выставил на доминошном столе, торчащем посреди двора, пять стаканов с водкой, накрытых кусочками хлеба, зажег перед каждым по свече.
Затем побрился, облачился в парадный китель, съездил на кладбище, откуда привез кучу народу. Поминки начались часа в три, а уже к шести возмущенные соседи вызвали милицию. Громыко напоил приехавший наряд, а водителю сине-белого милицейского «форда», отказавшемуся пить, дал в морду.
И лишь один человек за это время ни разу не появился у Громыко. Яна Коваленкова исчезла – словно в воду канула…

* * *

Пошатываясь, Громыко брел темной улицей в сторону родного двора. Моросил редкий противный дождик, вокруг было пустынно. Прошумел похожий на передвижной аквариум троллейбус, на остановке исторгнул из своей освещенной утробы несколько торопящихся домой пассажиров.
Громыко, бормоча себе под нос: «Черный бумер, черный бумер. Черный бумер, чтоб ты умер!», доковылял до пустой остановки, остановился под навесом, закурил.
– Ник-кузич, в-чер-д-брый! – негромко прострекотало за спиной.
– А-а-а… Это ты… – Громыко медленно повернулся. Его заметно качнуло.
– Ага. Я-у-м-мы-в-С-мл-ленске. В-тпуске, – Яна зябко передернула плечиками, подняла воротник куртки. – П-асти-п-р-рстали-т-ри-дня-н-зад. Ник-кузич, ну-как-п-ра?
Громыко задумчиво почесал переносицу, выбросил сигарету в лужу и кивнул:
– Пожалуй, пора. Завтра в пятнадцать тридцать возле уродов. Для начала съездим… в одно место – за железяками. Все, давай, пока…

* * *

Утром Громыко встал неожиданно рано и вопреки заведенному в последнее время обыкновению завтракать водкой выпил натощак три сырых яйца. После этого под изумленными взглядами жены и детей прошествовал в ванную, побрился, принял душ, привел в себя в порядок, оделся и в дверях буркнул, не оборачиваясь:
– Я на работу…
Первым делом он съездил в управление, где в отделе кадров оставил заявление на отпуск за свой счет на две недели. Затем, сделав несколько звонков, Громыко посетил несколько диаметрально разных районов столицы, где имел встречи с неприметными личностями откровенно уголовной наружности.
В половине четвертого на Болотной площади, возле скульптурной группы, созданной Михаилом Шемякиным и прозванной в народе «Хоровод уродов», Громыко дожидалась Яна. Оперативница вблизи выглядела в лучшем случае школьницей, а уж издали у случайных прохожих наверняка создалось впечатление, что они видят встречу папы с дочкой. Впрочем, учитывая специфику стоящих рядом скульптур, чей-нибудь извращенный разум мог додуматься и до нехорошего…
– У тебя оружие есть? – первым делом спросил Громыко. Яна кивнула, прочирикала:
– Ф-говая-во-лына, с-амостр-рок, и-три-п-ат-рона-в-сего.
– М-да… Ладно, поехали.
– Т-чку-л-вить? – деловито спросила Яна, кивая на проносящиеся по набережной Водоотводного канала машины.
– Нет, Яночка, наш транспорт теперь – метро. Не забывай – я все же на крючке, а дела нам предстоят такие, что не дай Боже кто-то из коллег нас свинтит – все, хана! Так что пошли ножками, тут до Третьяковки шаг шагнуть.

* * *

Бабу Качу, в миру гражданку Качину Екатерину Владимировну, Громыко знал давно. Неприметная седенькая вахтерша из театра Советской, а ныне Российской армии числилась у майора в «золотом фонде» добровольно сотрудничающих. В «золотой фонд» Громыко входили сексоты, осведомители и просто сочувствующие делу охраны правопорядка люди, светить которых было нельзя ни в коем случае, настолько ценными и уникальными сведениями и связями они располагали. Но даже в этой когорте баба Кача стояла особняком.
Когда Громыко, столкнувшийся с ней по делу «сталинского мстителя» – восьмидесятилетнего полоумного бывшего смершевца, взявшегося в середине девяностых устанавливать социальную справедливость при помощи трофейного «вальтера», – попробовал надавить на старушку, в ответ он получил такой профессиональный «откат», что сразу понял: эта бабуля и ему, зубру и волку в одном флаконе, не по зубам.
Единственное, что ему, тогда еще старлею, удалось выяснить, – баба Кача имеет помимо прочих наград три ордена Красной Звезды, дающие право на владение именным оружием, а также что в НКВД она числилась еще до войны, причем в каком-то «нулевом отделе», занимавшемся, по слухам, диверсиями, ликвидациями и прочими чрезвычайно секретными делами.
Однако Громыко чем-то приглянулся отставной диверсантке, и баба Кача пошла на сотрудничество. Правда, повернула она все так, что в итоге было непонятно, кто кого завербовал. Да и «сталинского мстителя» взять не удалось, и Громыко до сих пор подозревал, что хитрая баба Кача предупредила ветерана СМЕРШа о засаде.
Жила баба Кача на Ленинградке, в неприметной пятиэтажной кирпичной «хрущобе», и что удивительно – не имела дома телефона. Громыко от метро позвонил в театр, выяснил, что сегодня Екатерина Владимировна – выходная, и они с Яной нырнули в подземку.
По дороге, мотыляясь в ревущем вагоне, Громыко вкратце изложил Яне все, что удалось узнать в «телевизоре» от Карася.
– План пока такой – взять Гуцула и потолковать с ним. Очень меня заинтересовали эти долбени… – подытожил майор, когда они с Яной выходили на станции «Сокол».
– И-к-ак-б-дем-б-р-р-ать? – поинтересовалась Яна.
– Дык все просто – стрелу забьем, – Громыко улыбнулся. – Я его прижму, а ты прикроешь.
– Аг-а-а-а… – задумчиво протянула Яна. – П-леметку-бы…
Баба Кача оказалась дома. Поизучав минуту визитеров в глазок, она открыла дверь, улыбнулась:
– Ну здравствуй, Николаша. Думала, уже и дорожку забыл, – и тут же огорошила Громыко. – А говорят, сняли тебя… Врут?
– Брешут… – уклончиво ответил майор, переступая порог, а про себя отметил – служба информации у бабули работает на высшем уровне.
– Вот знакомьтесь, Екатерина Владимировна, это – Яна, мой сотрудник.
Баба Кача оглядела Коваленкову, хмыкнула:
– На меня в молодости похожа. Если б я тебя, Николаша, плохо знала, решила бы, что ты ко мне с полюбовницей заявился. Проходите в залу, я сейчас чайку сделаю.
Пока хозяйка хлопотала на кухне, а Громыко звонил кому-то по мобильному, Яна разглядывала жилище пенсионерки-энкавэдэшницы. Жила баба Кача скромно, но не без изыска. Темная старинная мебель, два шкафа книг, упрятанных от посторонних глаз за волнистым стеклом, пальма в кадке, фиалки на окне. И фотографии, множество фотографий на стенах.
Приглядевшись, Яна ахнула. На большинстве снимков присутствовала молодая девушка с лукавым выражением лица, а рядом… Яна себя в знатоки истории СССР зачислить не могла никак, но Сергея Мироновича Кирова, Климента Ефремовича Ворошилова и Отто Юльевича Шмидта в лицо знала. Остальные запечатленные на фотографиях персонажи были знакомы смутно. Архаичные самолеты, горящие оптимизмом глаза, парашюты и броневики. И еще – буденовки, кожанки, ордена, маузеры, шашки, знамена.
На другой стене висели снимки посуровее – сгоревшие деревни, бородатые мужики, костры, деревья. И все та же девушка с трофейным «шмайсером» на плече и обаятельной улыбкой из-под ушанки.
Наконец, третью стену занимали фотографии послевоенные. Импозантные мужчины в шляпах, длинных плащах и широких брюках, европейская архитектура, мальвы в вазах, балюстрады и колоннады вилл, стройные кипарисы и курчавые магнолии. Девушки на этих снимках уже не было, ее место заняла обворожительная женщина в изящной шляпке с вуалью. От прежней Кати Качиной остались лишь улыбка и глаза – острые, умные и чарующе красивые.
– Ск-лько-же-ей-ль-т? – спросила Яна у задумчивого Громыко.
– А? Не знаю. По документам, по нынешним, семьдесят восемь, а так… Мне Лукин, ну, пенсионер, он в кадрах у нас работал, говорил, что видел ее дело, старое, еще Абакумовского ведомства, так там у нее и имя другое, и возраст. Ты ж видишь – она с живым Кировым рядом, и не школьница на фотке. Она уже тогда была особо ценным агентом. Говорят, баба Кача с самим Блюмкиным поработать успела…
– Н-но-т-ак-не-б-вает, – Яна округлила глаза. – Ей-ч-то, с-с-то-ль-т?
– Может, и сто… – Громыко подошел к окну, отодвинул тюлевую задергашку, оглядел двор. – Одно скажу – помирать, слава богу, баба Кача не собирается. И потом: если годы не считать, оно и жить не так страшно…
Тут в комнату вошла сама Екатерина Владимировна, и разговор прервался.
Чай пили солидно, по-наркомовски, с Рижским бальзамом. Серебряные подстаканники, кружочки лимона, сушки и мятные прянички на столе, цветастая баба на чайнике, колотый синеватый сахар в фарфоровой немецкой сахарнице.
Беседовали в основном о жизни и о погоде. Баба Кача огорошила Яну, да и Громыко тоже, своим предположением, что в изменении климата повинны российские спецслужбы.
– А как же. Нам Запад в прямом бою нынче не одолеть никак. Так мы хитростью, исподволь. Льды все потают, Гольфстрим в сторону отвернет. В Европе морозы настанут, Америку торнады всякие и наводнения замучат. Все сосчитано, еще Отто Юльевич покойный этим занимался… – баба Кача кивнула на фотографии.
– А как же льды-то растопить? Каким методом? – улыбнулся Громыко и тут же получил уверенный ответ:
– Все просто, Николаша. Если опылять лед сажей, он и потает. Черное, оно ведь тепло, лучи солнечные притягивает, нагревается лучше, чем белое. Вот тебе и весь метод. Ну, а сажи-то у нас много, на всю Арктику хватит…
Яна и Громыко переглянулись, пожали плечами. Понять, шутит баба Кача или говорит серьезно, было трудно.
После третьего стакана чая хозяйка прихлопнула сухонькой ладонью по крахмальной скатерти:
– Извини, Николаша, и ты, Януша, но время, как говорят проклятые империалисты, – деньги. Дела у меня, так что выкладывайте, за чем пожаловали. Просто так в гости ко мне только те ходят, кого я сама зову…
Откашлявшись, Громыко поглядел улыбающейся старушке в глаза:
– Нам две швейные машинки, два молотка и шишек штук пять надо. И чтобы не залапанных.
– Уу-у-у! – рассмеялась баба Кача сухеньким старушечьим смешком. – Ну ты умеешь удивить, Николаша… Что, на большую охоту собрался?
– На большую, Екатерина Владимировна. На очень большую…
– Да-а, задал ты мне задачку… – хозяйка поднялась, открыла книжный шкаф, задумчиво оглядела корешки книг. Яна приподнялась и через плечо бабы Качи увидела, что подбор литературы у бывшей диверсантки был более чем странен: на одной полке соседствовали «Красное и черное» и «Старик Хоттабыч», сочинения маркиза де Сада и «Малая Земля» державного бровеносца.
– Пожалуй, вот что я тебе могу предложить! – баба Кача стремительно повернулась, держа в руках томик Андре Жида. – Значит, пиши адресок, майор. Железо не новое, но чистое и в порядке.
Тебе в самый раз будет. Да, и оплата. Он деньгами не берет, рыжье в основном и камушки. Потянешь?

* * *

– Я-ни-ч-го-не-п-няла! – кипятилась Яна, когда они возвращались к метро. – П-чму-к-нги? П-чму-А-нри-Ж-ж-д?
– Почему именно эта книга, я не знаю. А вообще-то, это – никакие не книги. Ну, то есть, книги, конечно, только стоят они там не как книги. – Громыко усмехнулся, закурил. – Это – картотека ее, ясно? Ну, каждая книга обозначает что-то – человека или информацию какую-то. Баба Кача все хранит в памяти, а книги – ключики, понимаешь?
– Ни-чего-го-се-бе… – протянула Яна изумленно и замолчала, видимо переваривая услышанное.
Адресок, записанный Громыко, оказался более чем странным. «По норам ползти придется, – предупредила на прощание гостей баба Кача. – И еще: человек, к которому идете – чудной. Без нужды не пытайте, паролю скажите, возьмете, что надо – и аля-улю. Понял, Николаша?»
Николаша понял. И теперь, приехав на восточную окраину Москвы, про себя удивлялся, как много, оказывается, существует в этом вроде бы привычном и знакомом мире такого, о чем никто лишний, посторонний знать не знает и ведать не ведает.
Их с Яной путь «по норам» начался в неприметной бетонной будке неподалеку от кинотеатра «Киргизия». Стальная дверь в серой стене, ключ, хитро заныканный над дверью, возле забранной нечастой решеткой отдушины, так, чтобы и изнутри можно было достать или на место положить.
В будке обнаружился пыльный холодный трансформатор гигантских размеров, катушка с кабелем и люк в полу. Подняв ржавую тяжелую крышку, Громыко заглянул в дохнувшую стылым холодом темноту и выругался.
– Ф-нарик? – понимающе опечалилась Яна.
– И не говори, бляха-муха. Ну баба Кача… Удружила! – впрочем, злился Громыко больше на себя самого, ведь, если разобраться, старая диверсантка вполне ясно предупредила их, сказав про норы.
По осклизлым шатающимся скобам майор и Яна принялись спускаться вниз. Коваленкова захлопнула за собой люк, и вокруг сгустилась такая тьма, что хоть глаза закрывай.
– И сколько мы даем стране угля, мы чувствуем на собственных ладонях, – тихонько пропел Громыко, обдирая эти самые ладони о ржавый металл скоб, через плечо плюнул в колодец и по звуку понял, что глубина его – метров пятнадцать. Далее им предстояло двигаться по левому коридору, считая шаги. На тысяча триста сорок пятом шаге в стене по правую руку должна была обнаружиться узкая ниша, а в ней – люк, ведущий еще ниже…
Спуск прошел достаточно гладко, если не считать досадных мелочей вроде отсутствующих скоб, холода, затхлого воздуха и сочащейся по стенам воды.
Внизу майор зажег пижонскую «Zippo», подаренную женой на день рождения в прошлом году, и осмотрелся. Яна присела на корточки и в колеблющемся свете синеватого огонька зажигалки изучила пол.
– Т-ут-ль-юди-х-дят. Ч-асто, – сообщила она шефу, поднимаясь.
– Люди-люди, хрен вам в груди… – пробормотал себе под нос Громыко и махнул рукой налево: – Потопали. Считать будем оба, чтобы не сбиться. И это… Ствол достань. Не нравится мне, когда по таким вот подземельям много людей ходит.
– Н-не-у-чи-у-чь-ную… – обиженной кошкой прошипела Яна. В тишине отчетливо щелкнул предохранитель…
Они шли по широкому коридору уже минуты две. Где-то в отдалении шумела вода – видимо, канализационный коллектор. Пахло соответственно – нечистотами, гнилью, тленом. Под ногами противно чавкало, дважды попадались довольно глубокие лужи. Яна ругалась сквозь зубы, майор вторил ей забористым матом.
Поглядывая на светящийся циферблат часов, Громыко считал про себя шаги и злился. В промокших ботинках хлюпала вода, постпохмельный психоз давил, рождая в замученном алкоголем мозгу мысли одна чернее другой.
Негатив Громыко гасил злостью. Неведомый «Кукловод» обязан получить свое. Они отомстят за ребят, они прикроют этот жуткий, противоестественный бизнес. Мертвые должны спать спокойно, недаром говорят: «пусть земля будет пухом». И если какая-то тварь решила, что можно изгаляться над самым святым, самым незыблемым, что только может быть на свете, этой твари осталось недолго…
– …Тысяча триста сорок пять! – вслух сказал Громыко, останавливаясь. Клацнула крышка зажигалки, вспыхнуло бензиновое пламя.
– Жуть какая, – неожиданно нормальным голосом выдохнула Яна, озираясь в поисках ниши. Зрелище, представшее перед оперативниками в тусклом свете зажигалки, и впрямь угнетало: низкие заплесневелые своды, кирпичные мокрые стены, серая слизь на полу.
– Ты что, Янка? Боишься? – удивился Громыко, отметив, что речь его напарницы замедлилась до нормальной, общечеловеческой.
– Да нет… Просто это все как во сне, – грустно отозвалась Яна. – Или как в сказке. Вышли мы на бой со злобным колдуном, который красных девок из могил поднимает и убивать живых людей заставляет. А Баба-Яга нам дорогу к мечу-кладенцу указала…
– Баба Кача – Баба-Яга? Хе-хе… Вот я ей скажу при случае! – пообещал Громыко и тут же перебил сам себя: – Вот она, ниша! Хм… А вот и люк.
Ниша, а точнее узкая, сантиметров сорок шириной, щель в стене обнаружилась метрах в пяти от того места, где они закончили считать. Люк представлял собой квадратную чугунную крышку с кольцом и имел совсем уж крохотные размеры – где-то тридцать на тридцать сантиметров.
– Хотел бы я знать, как в ЭТО нормальные люди пролезают… – задумчиво почесал затылок Громыко.
– Но-но! П-пршу-без-д-рацких-н-меков! – уже в своем обычном ритме пропулеметила Яна. Она скользнула в нишу, ухватилась за кольцо, с натугой отворила крышку: – О-пь-ть-к-лодец. Е-ще-ни-же-ль-зть…
– Давай, – Громыко кивнул. – Ты первая. Ч-черт!!
С жестяным звуком захлопнулась крышка зажигалки, и сразу мрак бросился в атаку, в мгновение ока затопив собой подземный коридор.
– Что? – Яна, это чувствовалось даже в темноте, напряглась.
– Да руку обжег, мать ее! И зажигалку посеял! Бляха, придется теперь такую же покупать, а то Галька меня… Ну все, харе лясы точить, – оборвал сам себя Громыко. – Лезь, Янчик, время-то идет.
И Яна полезла…

* * *

Узкий лаз, в который Громыко еле-еле протиснулся, окончился небольшой комнаткой с запертой стальной дверью. Нашарив справа от косяка небольшое углубление в стене, Громыко сунул в него заранее припасенную по совету бабы Качи веточку, нашарил отверстие и скрытую в нем кнопку. В обволакивающей тишине где-то далеко пропищал звонок. Вскоре послышались шаги – это шел хозяин подземелья.
Яна на всякий случай встала сбоку от двери, достала свой ненадежный, переделанный из газового пистолет, доставшийся ей в качестве трофея во время одной из операций.
– Кто ищет черную кошку в темной комнате? – глухо раздался из-за двери скрипучий голос.
– Тот, кто знает, что она там есть, – ответил Громыко условной фразой и добавил, как научила баба Кача: – Выпь кланяться велела и передавала: «Три звезды».
– Ну-ну… – за дверью послышались металлические звуки, в невидимый замок с шелестом вошел ключ.
Дверь распахнулась. Вопреки ожиданиям за ней оказалась почти такое же темное помещение, очень скупо подсвеченное откуда-то сбоку синеватым искусственным светом.
В густых сумерках, царивших за дверью, Громыко с трудом разглядел высокий темный силуэт.
– Заходите, – проскрипел хозяин. Майор шагнул в дверной проем, следом проскользнула Яна. Дверь захлопнулась, и подземный житель повел своих гостей низким коридором с закругленным потолком. Тут было уже намного светлее – вполне современные точечные лампы, упрятанные в ниши, давали рассеянный свет.
Вскоре они очутились в длинной комнате, все стены которой закрывали деревянные щиты. Холодный сухой воздух щипал горло, пахло железом, смазкой и какой-то кислятиной. Каменный пол, каменный потолок, в углу – высокие ящики, что-то, накрытое брезентом, на потолке – плафоны дневного света. Громыко про себя отметил, что подземное убежище неведомого знакомца бабы Качи отличается изрядной основательностью.
«Пожалуй, тут и ядерную войну можно пересидеть», – подумал майор, приглядываясь к хозяину катакомб. Больше всего Громыко поразило, что тот все время, пока встречал гостей и вел их темными переходами, оставался в темных очках, которые явно не собирался снимать. Широкополая черная шляпа, плащ, сапоги – подземный житель был одет как на маскарад. Впрочем, баба Кача предупреждала, что он – чудной…
– К сожалению, могу предложить вам только довольно архаичное оружие. Но зато все в идеальном состоянии, все пристреляно и смазано. Что вас интересует конкретно? – скрипучий голос не выражал никаких эмоций, и у Громыко начали зарождаться нехорошие подозрения.
– Нам два пистолета, ТТ-шники или что-то похожее по классу. Пару пистолетов-пулеметов, «Узи» или наших «Кедров». И гранат, лучше Ф-1, штук пять-шесть.
Хозяин наклонил шляпу в знак согласия, подошел к стене, щелкнул выключателем. Взвыли невидимые электромоторы, один из деревянных щитов отполз в сторону, открывая глубокую нишу, в которой оперативники увидели развешенное на крюках оружие.
Яна громко присвистнула. Громыко разочарованно матюгнулся.
Баба Кача удружила по полной программе. Есть такое понятие – «неадекватное возмещение». Это когда вместо коньяка вам дают водку – объем и градусы те же, а вот все остальное…
Так и здесь. В нише гордо поблескивали лаком прикладов несколько автоматов ППШ, ниже разместились самозарядки СВТ, еще ниже хищно растопырил сошки ручной пулемет Дегтярева.
Все оружие, опытный глаз Громыко определил это сразу, оказалось новым, ухоженным, в смазке. Но – безнадежно неподходящим, устаревшим в нынешних условиях.
Владелец оружейного склада тем временем опускал другие щиты, за которыми скрывались пистолеты. Громыко подошел к нему, тронул за плечо:
– Уважаемый, а хотя бы «шмайсеров» у вас нет?
– Вы имеете в виду МП-40? Нет, увы, не осталось. Из пистолетов-пулеметов могу предложить «Стенли», но он более громоздок, чем ППШ, к тому же чаще отказывает. Пистолеты будете выбирать?
С пистолетами дело оказалось куда как лучше. Заказанные Громыко ТТ обнаружились на стенде по соседству с «браунингами», «вальтерами», «кольтами», «глоками», «береттами» и массой иных, совершенно незнакомых майору моделей.
Сняв оружие с кронштейнов, хозяин передал пистолеты Громыко. Он сразу взглянул на год выпуска и про себя хмыкнул: «Сорок седьмой! Интересно, из каких запасов этот Черный плащ нарыл себе такую коллекцию».
Яна тем временем сняла со стены ППШ и вертела его в руках, обвыкаясь с известным, но совершенно незнакомым оружием.
– Брось, тяжелый и большой больно. Обойдемся молотками, – Громыко помахал зажатыми в руке ТТ-шниками.
– Н-ни-ф-ига! – Яна тряхнула челкой. – Я-э-то-в-зьму. К-клевая-ш-ш-тука!
Пока они спорили, хозяин молча выложил на крышку одного из ящиков гранаты, патроны, запасные обоймы для ТТ и второй диск к ППШ. Громыко, махнув на упрямую Яну рукой, повернулся к владельцу «оружейного музея», как он про себя назвал эту лавку древностей, и спросил, больше для проформы:
– А пулемета помощнее Дегтярева у вас, часом, не найдется?
– Найдется, – безо всяких эмоций проскрипел Черный плащ. – Только вы его не возьмете.
– Это почему же? Если не жалко, то давайте, показывайте! – Громыко улыбнулся.
Черный плащ отошел в угол, откинул брезент. Тут присвистывать пришлось уже майору.
Брезент скрывал стоящие на деревянном поддоне два станковых пулемета Горюнова – крашенные в защитный цвет колеса, бронещиток, как у Максима, вороненый ствол с раструбом пламегасителя. Рядом громоздились коробки с лентами.
– Станковый пулемет СГ-43 для поддержки пехоты батальонного звена, – проскрипел хозяин. – Калибр 7,62, вес…
– Д-достаточно! – Громыко непроизвольно прижал руки к груди. – В самом деле, это нам не подойдет. А жаль – могучая машинка.
– Вы определились по ППШ? – поинтересовался Черный плащ, занавешивая станкачи брезентом.
– Б-рем, б-рем! – Яна положила автомат рядом с собой и принялась доставать из перепачканного рюкзачка большой клетчатый баул «мечта челнока», а из него – несколько тщательно смятых детских надувных игрушек.
Расправив сложенный баул, Яна быстро надула зеленую черепашку, уложила ее на дно, сверху поместила ППШ, сумки с патронами, начала складывать гранаты. Громыко молча принялся надувать остальные игрушки – они прижмут оружие и боеприпасы, не дадут им греметь, звенеть, привлекая ненужное внимание.
– Век живи – век учись, – с некоторым автосарказмом скрежатнул хозяин и обратился к Громыко: – Расплатиться не забудете?
– Нет, не забудем, – майор выпрямился, вытащил из внутреннего кармана замшевый мешочек, который хранил, как зеницу ока, все последние годы – вот именно для такого случая.
Из мешочка на его широкую ладонь выкатилось несколько разноцветных камешков. Черный плащ подошел, нагнулся…
– Вот этот сапфир, если вы не возражаете.
– Хм… Тогда я еще возьму «браунинг», вон тот, маленький…
– Хорошо. Я согласен.
Громыко снял со стенда приглянувшийся ему изящный никелированный пистолетик, забрал из рук хозяина коробку с патронами, распихал все это по карманам. Яна закончила упаковку оружия, вжикнула молнией и вдруг хлопнула себя ладонью по лбу:
– Д-д-билка!
– Что не так? – воззрился на нее Громыко. Оперативница только махнула рукой и принялась выкладывать надутые игрушки и оружие обратно.
– А-а-а, люк! – дошло до несколько ошалевшего от всего увиденного в подземелье Громыко. – Ну ладно, в руках донесем, наверх поднимем, а там уж и уложимся…
Спустя час вдоль по Свободному проспекту ковыляла неприметная парочка явных бомжей с уклоном в алкашество. Перемазанный грязью и пылью мужик тащил на плече здоровенный клетчатый баул, явно с бутылками, а его не менее затрапезная подружка, натянув на самый нос заляпанную бейсболку, шлепала по асфальту мокрыми кроссовками.
Майор Громыко и Яна выдвигались на место предстоящей стрелки с Гуцулом…

* * *

Сидя в пустой комнате на пятом этаже недостроенной многоэтажной коробки возле Терлецкого парка, Громыко и Яна снаряжали свой арсенал.
Оружие и впрямь оказалось в отличном состоянии. «Интересно, – подумал Громыко, вщелкивая патроны в обойму ТТ-шника. – А где этот Черный плащ стволы пристреливает? Или у него подземный тир?»
Яна, вжикая складной ножовкой, заканчивала отпиливать приклад ППШ. Получившийся в итоге уродец выглядел несерьезно, но в ближнем бою должен был стать весомым аргументом.
На Москву накатывали осенние сумерки. Поднявшийся ветер шелестел желтеющей листвой деревьев. Слышно было, как с больших каштанов, росших на самом краю парка, падают плоды.
По улице Металлургов, на которую торцом выходила «недостройка», изредка проносились машины. Мамы и бабушки с колясками, выгуляв своих чад, спешили домой – кормить мужей и сыновей, возвращавшихся с работы. Тихий уголок огромного города жил своей обыденной жизнью.
Громыко усмехнулся, отложил пистолет. Через несколько часов вон там, в двух сотнях метров от границы парка, возле забора туберкулезного диспансера, скорее всего, произойдет скоротечный огневой контакт с применением автоматического оружия, и никто не может сейчас предугадать, как все обернется в итоге.
Яна подошла, встала рядом.
– Сколько машин ожидается?
– Думаю, две, и в каждой – по четыре человека, минимум.
– Значит, восемь. А нам нужен один…
Она говорила спокойно, медленно, и Громыко внутренне сжался – Коваленкова чувствовала опасность. «Охо-хо, что же ты замутил, майор! – предательская мысль возникла в сознании и тут же начала развиваться, ветвиться. – И девку положишь, и сам погибнешь. А как же дети, жена? Ты о них подумал? Да и куда ты вообще полез? Наверняка у этого Гуцула, если «Кукловод», конечно, он, таких, как «чекист», не один и не два. Разве вы вдвоем с этим музейным оружием справитесь с оживленными мертвецами-киллерами?»
Скрипнув зубами, Громыко вытащил из пачки сигарету, похлопал себя по карманам в поисках зажигалки.
– Тьфу ты, зараза! У тебя огня нет?
Яна молча протянула ему дешевенькую китайскую зажигалку-одноразку, жестом попросила сигарету.
Они стояли и курили, любуясь вечерним парком, уже тронутыми разноцветными красками осени верхушками деревьев, и отчетливо понимали – вряд ли в ближайшее время судьба подарит им много таких вот спокойных минут…
Стемнело быстро. Оранжевые фонари довольно щедро освещали асфальтовую дорожку, огибающую парк. Вела эта улица – не улица, тупик – не тупик к нескольким выстроенным некими новыми русскими коттеджам. Как говорят в народе: «Там, на неведомых дорожках, немало есть чудных дверей. Избушки там без курьих ножек, и в них полным-полно блядей».
Впрочем, краснокирпичные трехэтажные хоромы стояли темными, скорее всего, хозяева здесь не жили, просто вложили деньги – дома в столице России ныне стоят дороже, чем в Ницце.
Вот в этом пустынном проулке – справа парк, слева пустая бетонная коробка недостроенного здания – и должна был произойти встреча майора Громыко с уголовным авторитетом Гуцулом.
Понятное дело, правая рука самого Калача ни за что не поехал бы на стрелку с незнакомыми людьми. Только посредничество известного предпринимателя Сергея Дмитриевича Кожухова (он же Серега «Пыль», он же «Иван Поддубный», он же «Медяк»), задолжавшего Громыко по одному стародавнему делу чуть ли не «американку», убедило Гуцула, что предстоящая «стрела» – «солидняковое дело».
За полчаса до приезда «дорогих гостей» Громыко и Яна внимательно изучили окрестности, выбрали место засады. Коваленкова, достав из рюкзачка спортивную пластиковую рогатку и горсть стальных шариков, погасила два лишних фонаря. Оранжевые сумерки сразу сделались гуще, под деревьями залегли непроглядно-чернильные тени.
– Ну, с богом! – Громыко размашисто перекрестился, снял пистолет с предохранителя и засунул сзади за пояс. Яна вручила шефу две гранаты на всякий непредвиденный случай и отправилась в кусты – прикрывать майора.
Гуцул опоздал на три минуты. «Расслабились господа бандиты! Раньше такое опоздание серьезным косяком считалось, – зло подумал Громыко, докуривая сигарету. – В прежние годы на стрелки за три часа приезжали. Обнюхивали все вокруг, снайперов расставляли, засадные полки по канавам прятали. А теперь распустились… Ну, мать вашу, сейчас мы вам нервишки подтянем, зазвенят только в путь, как струны!»
Серебристо-серый «Лексус» Гуцула и затюнингованный до полной неузнаваемости «Лэнд-Краузер» охраны свернули с улицы Металлургов и плавно покатили вдоль парка. Громыко, поясницей ощущая холодное угловатое тело ТТ-шника, поднялся с бордюра, отряхнул задницу и усмехнулся.
Выглядел он, конечно, ахово. Куртку, изгвазданную в катакомбах, пришлось снять, и перед братками Громыко предстояло выступать в простецкой серой обтягивающей водолазке. Грязные джинсы и заляпанные ботинки дополняли образ майора, превращая его то ли в протрезвевшего завсегдатая приподъездных лавочек, то ли в строителя-молдаванина, выбравшегося перекурить на свежий воздух.
Похолодало. Начал накрапывать мелкий осенний дождь. «…А потом дождь смыл все следы» – вспомнилась Громыко строчка из песни.
«Лэнд-Краузер» мягко остановился в двадцати шагах от майора, прикрыв своим блестящим боком серебристую тушку «Лексуса». «Грамотно действуют», – отметил про себя майор, раздавил окурок и сделал шаг вперед, обозначая себя.
Хлопнула дверца. Квадратный парень в кожанке и узких черных очечках недоуменно огляделся, шустренько подбежал к Громыко:
– Слышь, чертила, ты тут давно тусуешься?
– Передайте Гуцулу привет от Сергея Дмитриевича, – проигнорировав «чертилу», спокойно сказал Громыко. Кожаный удивленно приподнял очки, вылупил на него маленькие поросячьи глазки, но ничего не сказал, отошел в сторону и достал мобильник:
– Фис, это он… Да не знаю я. Он привет Гуцулу от Медяка передал. Да. Да. Как чмо. Да не знаю я, сказал же! Ага, понял…
Дверцы джипа распахнулись, и из него выбралось еще двое бойцов – в точно таких же кожаных куртках и очках, что и у поросячьеглазого шнырилы.
«А-а-а, едрена копоть, это ж закос под „Матрицу“, блин», – догадался Громыко о причинах столь однотипного прикида братков. Ему вдруг стало весело.
Гуцул вышел из-за «Лэнд-Краузера», за его спиной маячил еще один «матричник». «Ага, – прикинул Громыко. – В джипе вместе с водилой – четверо, в «Лексусе» – двое и Гуцул. Всего семь… Уже легче».
В отличие от братвы, очки на криминальном авторитете оказались с нормальными стеклами, а плечи обтягивала не вульгарная куртка, а весьма и весьма импозантный кожаный пиджак, явно из дорогого бутика.
– Это вы искали встречи со мной? – спросил Гуцул приятным баритоном. Вообще, выглядел он, конечно, впечатляюще, что и говорить. Смугловатое лицо с правильными, тонкими чертами, несколько порочная ухмылка, легкая небритость, тщательно уложенные волосы – типичный крутой мачо а ля Бандерас времен съемок в фильме «Отчаянный».
«Нет, на „Кукловода“ Гуцул никак не тянет. Слишком живой, слишком увлечен внешней стороной жизни, роскошь любит, шик. И баб. Небось, ни одну смазляшку мимо не пропускает» – разглядывая своего визави, подумал Громыко.
– Да, искал, – демонстративно оставаясь на месте, Громыко принял расслабленную, ленивую позу никуда не торопящегося человека. Приближаться к машинам в его планы никак не входило – слишком увеличивался угол обстрела.
– За вас мне говорил Медяк. Братва знает – он за левого человека вмазываться не будет, – речь Гуцула покинула литературные рамки, и враз всплыл и малороссийский говорок, и феня.
– Меня зовут Николай, – сдержанно кивнул Громыко. Улыбнулся как можно обаятельнее и добавил: – Я – майор милиции…
Братки, настороженной группкой обступившие Гуцула, заржали. Их шеф тоже искривил тонкие губы в улыбке, но открыто веселиться не стал – чувствовалось, что есть у него и стаж ведения подобных дискуссий, и жизненный опыт, нашептывающий сейчас ему в уши, что не все тут так просто.
– О чем мы будем говорить? – Гуцул наконец-то сделал первый шаг по направлению к майору.
– О разном… Есть у меня к вам кое-какие предложения. Есть и вопросы.
– Уже не в стукачи ли вы меня подписываете, гражданин начальник?
Охранники снова заржали. Гуцул принял навязываемый Громыко стиль разговора, и это – уже хорошо. Главное – чтобы он увлекся, подошел поближе…
– Упаси меня бог! – Громыко в притворном ужасе поднял руки. – Вы имеете превратные представления о работе правоохранительных органов, господин Гуцуляк.
– Да нет, господин Громыко, про ваши методы я в курсе, – Гуцул продемонстрировал, что тоже осведомлен о том, с кем имеет дело. «Ай, Серега, ай, Кожухов. Сдал с потрохами, подстраховался, падла», – несильно расстроился про себя Громыко, вслух же сказал:
– Ну хорошо, раз мы… хм-хм… представились, перейдем к делу. Меня интересует человек, известный как Черный киллер. Он, кстати, убил пятерых моих лучших сотрудников…
Гуцул вздрогнул, подался вперед. Теперь между ним и майором было всего метров пять. Громыко пошел ва-банк:
– …И я имею все доказательства вашей причастности к этому делу. Но…
– Тише! – прошипел Гуцул, быстро двинулся к Громыко. Стоявший у него за спиной браток качнулся было следом, но Гуцул, не оборачиваясь, остановил его нервным движением руки. Он приблизился, наклонился: – Майор, что ты бренчишь на весь околоток! Какие еще доказательства? Я ни сном…
Договорить он не успел, осекся, почувствовав холодный ствол ТТ-шника, упертый в кадык. Одновременно Громыко заломил руку Гуцула, развернул и прикрылся им, как щитом.
Переполошившаяся охрана уже доставала свои пушки. Черные очечки полетели на асфальт. Братки побледнели. Они допустили промашку, усыпленные одиночеством, а также наигранной придурковатостью Громыко, и сейчас оказались в скверной ситуации – противник переиграл их на несколько ходов и практически не оставил шансов отыграться.
Гуцул хрипел, пытаясь вырваться. Лаковые остроносые казаки скребли асфальт.
– Тише, падла! Продырявлю! – зарычал Громыко. – Скажи своим, пусть уберут волыны и лезут в тачки. Ну!
Гуцул затих, однако то ли майор переоценил его опыт, то ли нервишки у авторитета оказались попорчены нездоровым образом жизни. Неожиданно Гуцул рванулся вниз, на асфальт, видимо, чтобы Громыко открылся, и пронзительно заорал:
– Шмаляйте! Шмаляйте, в натуре!
Пришлось майору быстро опуститься на колени, продолжая прикрываться падающим Гуцулом, и тут случилось худшее – обалдевшие вконец охранники открыли стрельбу.
С десяти метров не попасть в человека довольно трудно. Вот только когда людей двое, и один закрывает второго… Это уже – задачка для суперпрофессионалов. Таковых, как выяснилось, среди калачевской братвы не водилось.
Первая же выпущенная братками пуля угодила Гуцулу в грудь. Он захлебнулся криком, задергался в ужасе.
– Гуцула примочили! – завопил кто-то из стрелков, и тут в дело вмешалась Яна Коваленкова и оружие Победы – пистолет-пулемет Шпагина.
Длинная очередь выбила искры из асфальта. На черном боку «Лэнд-Краузера» возникло несколько аккуратных дырочек с белесой окантовкой, с хрустом провалилось в салон расколотое пулей тонированное небьющееся стекло дверцы.
– Атас! Менты! – истошно заорал тот самый бандюган, что первым подходил к Громыко. Его коллеги бросились за джип, наугад стреляя во все стороны. Взревел мотором «Лексус», показав свое зализанное благородное рыло из-за «Лэнд-Краузера».
Целясь в него, второй очередью Яна изрешетила передок джипа. Пули пробили переднее колесо, сорвали и раскололи колпак, который с дребезжанием покатился по асфальту.
Громыко тащил обвисшего Гуцула к кустам, в спасительную темень парка. Вокруг вжикали пули, к грохоту выстрелов присоединился свист пробитого джиповского радиатора.
Сообразив, что кроме автоматных очередей иного присутствия гипотетических ментов на театре военных действий не наблюдается, братва ринулась в атаку, разворачиваясь в цепь. Пистолетные выстрелы зазвучали чаще. Спина Громыко покрылась холодным потом. Сейчас кто-то из охранников Гуцула сделает удачный выстрел – и…
– Гранату! – крикнула Яна.
– Как?! – прорычал майор, двумя руками вцепившись в полуживого Гуцула. До кустов оставалось всего несколько шагов…
– Пригнись!! – завизжала Коваленкова, каким-то нереальным для ее роста и комплекции прыжком переметнулась через Громыко и его пленника и с колена принялась поливать набегавших братков из своего автоматического обреза.
Наконец-то дотащив Гуцула до зарослей, майор оставил его лежать в неглубокой, поросшей травой канаве и вытащил из кармана джинсов гранату. С костяным хрустом выдрав чеку, Громыко со всей дури, на которую был способен, зашвырнул рубчатый зеленый лимон в сторону машин. Граната запрыгала по асфальту, закатилась под «Лэнд-Краузер»…
– Янка, ложись! – сам Громыко распластался на асфальте, зачем-то прикрывая руками голову.
Рвануло так, что тяжелый джип слегка подбросило вверх. Визжащие осколки посекли листву, истошно закричал кто-то из братков. Хлопнула дверца не видимого из-за джипа «Лексуса» – мотор лимузина после взрыва заглох.
Воспользовавшись возникшей паузой, Яна и Громыко вдвоем подхватили Гуцула и потащили его в парк. А на повороте с улицы Металлургов уже скрипели тормоза – калачевцы спешили на подмогу своим неудачливым «стрелочникам».
– Я-янка, а ведь хреново дело… – на бегу проклацал зубами Громыко. – О-они н-нас в два счета вычислят…
Коваленкова ничего не ответила, шумно дыша на бегу. Высокий Гуцул постоянно заваливался на нее, и девушке приходилось туго.
– Молодые люди… – раздался вдруг из темноты знакомый скрежещущий голос. – Если вы не против, могу предложить вам комфортное убежище и посильную помощь.
Из мрака, окутывавшего ближайшую группу деревьев, на полянку, освещенный отблесками уличных фонарей, еле пробивающимися сквозь листву, вышел высокий человек в шляпе.
– Е-мое, Черный плащ! – удивился Громыко.
– Скорее. Помогите нам, – Яне, похоже, стало уже не до удивления, и она просто позвала незнакомца на помощь.
Хозяин подземного оружейного склада споро подхватил безвольно болтающееся тело Гуцула, тревожно спросил:
– Он ранен?
– Д-да… И пуля там, в грудаке засела… – Громыко мельком глянул на неожиданного помощника и обмер: из-под полей шляпы на него смотрели ярко-зеленые, горящие во мраке, нечеловеческие глаза…

* * *

Дальнейшие события запомнились Громыко и Яне как бесконечный бег с препятствиями по сильно пересеченной местности. Мокрая листва хлестала оперативников по лицам, под ноги постоянно подворачивались корни деревьев, какие-то коряги. Если бы не зеленоглазый незнакомец, они бы уже давно заблудились в темном парке.
К удивлению Громыко, хозяин подземелий, хотя и казался сильно немолодым человеком, но его выносливости можно было позавидовать. В конце сумасшедшего ночного марафона Гуцула тащил уже практически один Черный плащ.
Возле огромных дубов, чернеющих исполинскими силуэтами на фоне темно-коричневого московского неба, подсвеченного миллионами огней гигантского города, зеленоглазый остановился. Перевалив слабо мычащего пленника на плечи Громыко, он шагнул в сторону и отворил люк, из которого пробивался слабый свет.
– Сюда, скорее!
Дважды ему повторять не пришлось. Яна подхватила Гуцула за ноги, и вдвоем с Громыко они спустили окровавленное тело вниз.
Люк захлопнулся. Зеленоглазый заложил в скобы внушительного размера железный засов, сделал радушный жест:
– Прошу!
Спустившись по каменной лестнице, оперативники втащили Гуцула в круглую комнату со столом посредине. Двое парней – невысокий пухловатый очкарик с сильно побитым лицом и сутулый мрачный здоровяк – поднялись им навстречу с деревянного ящика.
– Воды, бинтов, аптечку! – скомандовал Громыко, бережно укладывая раненого на стол. Парни бестолково заозирались, потом очкарик неуверенно обратился к вошедшему последним хозяину:
– Простите, тут вот… медикаменты требуются…
– Увы! – развел руками зеленоглазый. – Мне по причинам, о которых я расскажу позже, они ни к чему, поэтому лекарств я не держу. Впрочем, чистую тряпку предложить могу…
– Без медицинской помощи он к утру умрет, – тихо сказал Яна. Она распахнула щегольский кожаный пиджак Гуцула, расстегнула пропитанную кровью рубашку. Пуля вошла авторитету в грудь возле левого соска. Из раны толчками шла кровь.
Сутулый парень подошел поближе, посмотрел, нахмурил и без того сведенные к переносице брови:
– Не жилец. Внутреннее кровотечение сильное, наверняка легкое задето…
– Воевал? – спросил Громыко, чтобы хоть как-то отвлечься от безрадостных мыслей о безрезультатности всех их с Яной действий.
– Пришлось, – без эмоций ответил парень, сунул широкую ладонь: – Илья. Моего друга зовут Вадим.
– Николай. Это – Яна, – в свою очередь назвал себя и Коваленкову Громыко, кивнул на полукруглую дверь, расположенную напротив той, через которую они вошли и за которой скрылся хозяин: – А этого ты знаешь?
– Да не особо… Час назад познакомились. Говорит, что граф. Зовут Федор Анатольевич. Говорит, мы тут все не случайно. Говорит – для нас для всех это очень важно. Сигареты у вас есть, а то мои кончились?..
Громыко протянул Илье полупустую пачку. Вадим приблизился к постанывающему Гуцулу, с опаской посмотрел на рану, поверх которой Яна накладывала тампон, сделанный из носового платка.
– Простите, а кто это? – Зава ткнул пальцем в раненого.
– Много будешь знать – скоро преставишься, – немедленно отреагировал Громыко. Он не знал этих людей и откровенничать с ними не видел никакого резона. Впрочем, разузнать побольше о незнакомцах было бы не грех. Подойдя к прикуривающему Илье, Громыко сунулся с сигаретой к огоньку, спросил как бы невзначай:
– Чечня?
– Афган.
– Ты ж молодой вроде для Афгана? – удивился Громыко. – Оттуда войска еще в восемьдесят девятом вывели…
– Кого-то вывели, кого-то оставили, а кого-то и потом ввели, – без эмоций ответил Илья.
– Ранен был? – продолжил неторопливый разговор майор.
– Угу…
– А по жизни чем занимаешься?
– Студент, – уклончиво сказал Илья, покосившись на любопытного собеседника с некоторой неприязнью.
– А чего в милицию не пошел? Имел бы шансы отомстить. Тут этих моджахедов по Москве бродит… – Громыко немного разозлила непробиваемость Ильи, и он решил расшевелить его.
Ответ обескуражил майора. Илья докурил, загасил окурок о подошву, посмотрел Громыко прямо в глаза и ответил таким тоном, что стало ясно – тема закрыта:
– Я после госпиталя зарок дал: никогда больше не брать в руки оружие. Совесть мучает.
– А-а-а… Пацифист, стало быть. Ну-ну… – разочарованно протянул Громыко, но комментировать слова нового знакомого не стал. Чутье подсказало ему – парень хоть и держится спокойно и независимо, но на самом деле весь на взводе.
Зеленоглазый вернулся с медным тазиком, полным кипятка, каким-то кожаным круглым футляром и огромной белой простыней под мышкой. Яна тут же определила Илью и Вадима рвать простыню на бинты. Громыко тем временем раскрыл футляр и хмыкнул: перед ним был большой, предметов в тридцать, набор раритетных хирургических инструментов.
– Н-да, врача бы сюда хорошего… Глядишь, и спасли бы терпилу, – ни к кому особо не обращаясь, проговорил майор, вопросительно посмотрел на зеленоглазого. – Кстати, любезный, мы тут худо-бедно познакомились, а вот вашего имени…
– Федор Анатольевич Торлецкий, граф, – хозяин церемонно наклонил голову, при этом от проницательного взора Громыко не укрылось, что сделал он это очень осторожно, словно боясь повредить шею.
– Граф? Ну-у… А дальше? Зачем вы нам помогаете? Что, вообще, происходит? Я втемную играть не люблю.
– Думается мне, сударь, что прежде чем заняться выяснением того, кто есть кто, нужно приложить усилия для спасения раненого. Ваша… м-м-м, ассистентка мало сведуща в медицине, да и молодые люди явно не имеют надлежащего образования, – проскрипел граф. Громыко отметил про себя, что голос его стал намного холоднее, видимо, что-то в словах майора Торлецкому не понравилось.
– Есть! Есть же врач! – вдруг завопил Зава, комично хлопая себя по лбу. – Илюха, карточку давай! Врачиха со Скорой, она же говорила – если что…
Илья молча вытащил из внутреннего кармана грязной куртки белый прямоугольник, протянул другу…
– Па-азвольте полюбопытствовать! – подражая старомодной речи графа, Громыко быстро выхватил визитку из пальцев Ильи, глянул и усмехнулся. – Ну дела… Сама Людмила Ивановна Трифонова! Янчик, ты погляди, какие бывают вездесущие люди…
– Вы ее знаете? – спросил Илья.
– Ну как же, как же. Л. И. Трифонова, она же «Люся-штука»… Впрочем, нам выбирать не приходится. Валяйте, парни, звоните. Люська – тварь редкостная, но дело свое знает туго. Тут другой вопрос – как она сюда попадет? По парку бойцы Калача табуном носятся, все дороги вокруг перекрыты, это сто пудов…
– А если ее через подземный ход? Я так понимаю, что мы в том же… подвале? – Яна вопросительно посмотрела на хозяина. Тот усмехнулся и сдержанно кивнул. Громыко задумался, потом решительно хлопнул ладонью по столу:
– Пойдет. Бери с собой этих орлов и дуйте за врачихой. Передашь Люське приветик от меня – она сюда вперед вас прибежит! Все, время дорого! Граф, проводи народ.
Народ послушно скрылся за дверью. Взяв на заметку, что никто не оспаривает его право распоряжаться и отдавать приказы, Громыко подошел к Гуцулу, приподнял веко, посмотрел на неподвижный, расширенный болью зрачок.
– Эх, Гуцул-Гуцул… Если ты кони двинешь, падла… Бляха, придется тогда Калача брать! А он в нашей муйне про долбеней этих ни ухом, ни рылом, я чую. Так что ты не вздумай. Держись, давай, слышишь? На крайняк, хотя бы в себя приди, что ли…
Смочив уже подостывшей водой кусок простыни, Громыко промокнул раненому запекшиеся губы, обтер бледный лоб, устало присел на деревянный ящик, ни к селу, ни к городу стоящий в этой странной круглой комнате.
Скрипнула дверь – вернулся Торлецкий. Постоял некоторое время поодаль, потом подошел ближе:
– Николай Кузьмич, вы, верно, желаете получить, как это у вас говорится, исчерпывающую информацию?
Громыко удивленно посмотрел на зеленоглазого графа:
– Я что-то не пойму причин такой своей сегодняшней известности. И этот… – он кивнул на Гуцула, – меня знает, и ты.
– Хм… – Торлецкий загадочно улыбнулся. – Откуда Гуцуляк знал ваше имя, вы, как я понимаю, и сами догадались. Что же касается меня… Я – не совсем обычный человек, Николай Кузьмич. Отмечу – я бы никогда не рассказал первому встречному то, что сейчас поведаю вам, но обстоятельства… Мы все оказались в одной компании вовсе не случайно. Мне видится в этом знак Фортуны, и эта удивительная дама готовит нам немало неприятных сюрпризов, уж поверьте…
– Да-а? – недоверчиво протянул Громыко. Граф оставил его слова без внимания и продолжил:
– Способности, которыми я обладаю, мягко говоря, весьма отличаются от способностей представителя рода хомо сапиенс.
– Иди ты! – оскалился в усмешке майор.
– Понимаю вашу иронию… – Торлецкий ответно растянул тонкие губы в зловещей улыбке. – И тем не менее…
Граф говорил довольно долго. На протяжении всего его рассказа Громыко несколько раз ловил себя на мысли, что стал жертвой какого-то дурацкого розыгрыша. Но хрипящий на столе Гуцул, а также горящие зеленым огнем глаза графа, его пергаментная кожа, его подземное убежище-бункер всякий раз говорили майору, что все происходящее – реально.
– …Не скрою – история моего чудесного и трагичного превращения в «вечного жида» волнует меня не только с познавательной, но и с сугубо практической точки зрения. Раз существуют некие силы, которые я по традиции называю магическими, значит, наверняка есть возможность эти силы обуздать и подчинить человеческой воле, – Торлецкий замолчал, блеснул зелеными глазами. Громыко нахмурился, потом через силу ухмыльнулся:
– Ну силен… А поглядеть на этот… С Нан-матоли который, саркофаг, можно?
Торлецкий пожал плечами:
– Конечно.
– И где он у тебя? В самом глубоком погребе, за семью замками?
– Да нет, уважаемый Николай Кузьмич. В некотором роде вы на нем сидите…
Громыко вскочил, как ошпаренный, сдублировав, сам того не зная, Митю Филиппова. Откинув крышку, он некоторое время молча созерцал его содержимое, потом уже спокойно закрыл ящик, снова уселся сверху и спросил:
– А почему ты решил, что мы будем тебе помогать?
– Во-первых, я бы все же попросил вас, Николай Кузьмич, обращаться ко мне на «вы», не буду говорить банальностей про питие на брудершафт, ограничусь лишь тем, что мне претит излишняя фамильярность. А во-вторых, разве вы сами не хотите помочь мне в поисках истины, ведь таким образом вы помогаете и себе!
– Не понял, – лицо Громыко вытянулось.
– Когда я говорил о том, что владею нечеловеческими способностями, я никоим образом не лгал вам. Метаморфоза, произошедшая со мной, наделила меня особой чувствительностью к восприятию «тонкого мира». Я могу, правда весьма ограниченно, читать в разумах людей, кстати, ваше имя и род занятий я узнал именно так. Я ощущаю настроения и желания других, я могу чувствовать все самые сильные эмоции, руководящие людьми. Это – даже не чувства, это, скорее, – своеобразный слух. Например, в настоящий момент я отлично слышу, как бандиты, разыскивающие вас, блуждают по парку довольно далеко отсюда. Они раздосадованы, горят желанием отомстить…
– То есть, ты… вы хотите сказать, что знаете, кого и зачем мы ищем? – майор поиграл желваками, полез за сигаретами.
– В общих чертах – да. И, кстати говоря, эти двое молодых людей, Илья с Вадимом, ищут то же самое, хотя их история гораздо прозаичнее – у них год назад погиб товарищ, и вдруг они обнаружили его среди живых, на паперти, просящим милостыню.
– Так, ну-ка, ну-ка, с этого места поподробнее… – Громыко напрягся, впившись глазами в графа.
Торлецкий сунул руки в карманы плаща, холодно ответил:
– Вы, сударь, не нукайте, ибо, как говорят в народе, не запрягли еще! Как я вам уже говорил, долгие-долгие годы, по сути практически весь двадцатый век, я искал знания, которые позволили бы мне приблизиться к разгадке действия этого таинственного артефактуса, что так круто изменил мою жизнь. Но все мои старания оказались тщетными. Побывав во множестве стран, поговорив с десятками мудрых и знающих людей, я был разочарован. Мифология, фольклор, мистика, редкие, но вполне объяснимые природные явления – вот все, чем были вознаграждены мои усилия. Правда, среди тех, кто владел тайными знаниями, бытовала одна легенда, заинтересовавшая меня. В ней говорилось о том, что в незапамятные времена на Земле существовала некая могущественная цивилизация, которая погибла в результате катаклизма и оставила в наследство людям удивительные предметы, наделенные магическими свойствами. Но это была легенда, не более того…
И вот совсем недавно, буквально несколько лет назад, я совершенно случайно ощутил присутствие неких сил, во многом сходных с теми, что испускает артефактус. И произошло это не в какой-нибудь Патагонии или Кашмире, а здесь, совсем рядом, на банальной стройплощадке. Наблюдая за рабочими, излучавшими магические силы, я вскоре обнаружил, что нахожусь на верном пути.
– Почему? Что такого может быть в строителях? – не выдержал Громыко.
– Только колдовство способно поднять мертвецов из могил и заставить их выполнять некие задания, в данном случае – работать на стройке! – торжествующе проскрежетал граф.
– Долбени! Новая маза! – Громыко вскочил. – Ну-ну, дальше…
– Дальше – я начал наблюдать, следить, анализировать. И мне открылись отвратительнейшие вещи, да-с! Человеческий разум, несмотря на всю его порочность, никогда бы не додумался до этого. Вспоминать противно!
– И что же вам открылось? – майор весь превратился в слух. – Говорите подробно!
Граф вздохнул, однако продолжил:
– Некто поднимает из могил свежие трупы и оживляет их. Не знаю, как, с помощью чего, но эти… на язык приходят только всякие поганенькие словечки вроде упырей и зомби, но мне не хотелось бы называть оживленных так… В общем, они выглядят, как живые, но полностью подчиняются своему демиургу. Он же попросту продает их в рабство, использует как бесплатную, ведь их нет нужды кормить и содержать, рабочую силу.
Но если бы только рабочую! Молодых девушек… Это ужасно, отвратительно! Всю столицу опутывает сеть подпольных публичных домов, где оживленные с помощью магической силы девушки занимаются проституцией! Безропотно выполняющая все желания клиента проститутка – это же мечта любого бесстыдного извращенца…
– Да уж… – такого оборота Громыко не ожидал. История принимала совершенно фантастический и в то же время пугающе реальный оборот.
Но граф совершенно добил майора, сказав:
– Это еще не все! Вы не представляете, что он творит с телами умерших, предназначенными для совсем уж противоестественных утех. Вырванные зубы – это самое невинное увечье…
– Достаточно… Вы выяснили, кто стоит за всем этим?
– Увы. Он каким-то сверхъестественным образом почувствовал меня, и, как только я начал приближаться к нему, закрылся неким невидимым щитом, перед которым пасуют все мои способности. Одно могу сказать совершенно определенно: это – не человек, он владеет некой энергией…
– Энергия! Точно! Марвельные энергии. Так вот чего боялся «Кукловод», и вот почему он убивал историков… – Громыко весело блеснул глазами – кое-что в деле «чекиста» стало проясняться.
– Как вы сказали? Марвельные? Это от английского «marvel», что значит «чудо»? А ведь верно! Чудесная, магическая, волшебная энергия, которая подчиняется злому разуму… – Торлецкий задумался. – Но откуда вы взяли это определение?
Громыко хмыкнул:
– Да вот представилась мне такая возможность – ознакомиться с одним письмецом. В интересах нашего, как я понял, общего дела, граф, я вам тоже расскажу сейчас одну страшную сказочку, про Черного киллера…
…Когда он закончил говорить, Торлецкий опустил глаза:
– Значит, в списке его злодеяний есть и такое… Заставлять мертвецов убивать живых людей – это уже за гранью добра и зла.
Граф помолчал и вдруг хищно улыбнулся:
– Все же не зря я затеял все это! Объединив усилия, мы найдем его! Правда, у нас остается лишь одна ниточка, ведущая к этому, как вы очень точно поименовали его, «Кукловоду». И ниточка эта сейчас лежит на моем столе и готовится отдать Богу свою бессмертную и весьма, надо заметить, подлую душу. Где же врач? Прошел почти час…
– Не-е-ет, любезный граф, вот теперь, пока он мне все не выложит, никому он ничего не отдаст! – в возбуждении потер руки Громыко и добавил, адресуя свои слова полукруглому потолку: – Ишь, бля, взяли моду над покойниками глумиться! Чую – возьмем мы скоро «Кукловода» за жабры. И тогда уж пусть не обижается – ответит по полной, гнида…

* * *

После «героической битвы» с Мишганом прошла уже почти неделя. Как-то обычным осенним вечером Митя лежал в своей постели и никак не мог уснуть. События того удивительного дня заставляли его вновь и вновь возвращаться к двум вещам: почему всесильный Калач отнесся к графу с уважительной осторожностью, а если быть совсем откровенным, с некоторым даже испугом, и какое же желание загадать древнему саркофагу?
Причем если мысли о Калаче и его поведении крутились в Митиной голове просто так, то второй вопрос волновал всерьез.
Митя еще никогда в жизни не ощущал такую ответственность. Если артефактус графа и впрямь всесилен, можно же сделать хорошо для всех! Для всех людей на земле! Всего несколько слов, сказанных или даже просто подуманных Митей от души, от сердца, – и все, больше никогда не будет войн, болезней, никто никого не убьет, не обидит, никто не пострадает в авариях и катастрофах.
Это же счастье! Счастье для всех!
Митя задумался: «Так, выходит, надо просто пожелать, чтобы все люди на земле стали счастливы? Пожелать счастья для всех – и наступит вот такая жизнь, жизнь без бед?»
Поворочавшись, он сел в кровати, посмотрел на разноцветные огоньки просвечивающих сквозь штору окон соседних домов. Что-то в такой поначалу простой истории с желанием не складывалось. Что-то было не так…
«Счастье – что это? Оно у всех одинаковое или разное?» – Митя встал, подошел к окну, раздвинул занавески…
Бурое небо, низкие тучи отражают зарево дальних районов. Куда ни глянь – всюду дома, дома, дома. В них живет множество совершенно незнакомых Мите людей, у каждого свои горести и радости, проблемы и заботы.
«Стоп! – сказал сам себе Митя. – Ведь там, где-то среди этих домов, в каких-нибудь нехороших квартирах, сидят сейчас и пьют водку или колются наркотиками самые настоящие бандиты и воры. И для них счастье – это ограбить кого-нибудь, что-нибудь украсть, поиздеваться над слабым и беззащитным. Выходит, если я загадаю желание про счастье, оно исполнится и для плохих людей?»
Митя сходил на кухню, попил воды прямо из носика чайника. Мама запрещала делать это строго-настрого, но сейчас Мите было просто не до того – он чувствовал, что решает задачу такого масштаба, который не по силам даже каким-нибудь академикам.
Мысли в голове путались. Чем больше Митя думал о счастье, тем яснее он понимал – всеобщего счастья быть не может. «…А ведь есть еще маньяки. И для них счастье – это… Бр-р-р!»
Вернувшись в свою комнату, Митя сел на край кровати, обхватил коленки руками и тоскливо подумал: «Мамочки… Я никогда не смогу загадать правильное желание. Хотя… А вот если так: „Пусть будут счастливы все хорошие люди!“ Точно! Если хорошие люди будут счастливы, значит, плохие им сделать ничего не смогут! Ай да я! Молодец!»
Волна облегчения и радости от того, что он нашел все же выход из тупика, подхватила Митю. Он вскочил и минуты две вытанцовывал посреди темной комнаты бесшумный и дикий танец нинздя-победителя. «Счастья всем хорошим людям!», «Счастья всем хорошим людям!» – про себя повторял Митя, как заклинание. Завтра утром он побежит в парк, встанет над саркофагом и произнесет эти слова. Это – честно, это – от души, и никаких других желаний у него быть не может!
С-скр-р-р! – неожиданно прозвучало в темной квартире. Митя замер. Может, это ему почудилось? Он вслушался в привычные ночные звуки: мерное тиканье часов в большой комнате, тихое урчание холодильника на кухне, еле слышное побулькивание компрессора в аквариуме. На грани слышимости из-за прикрытой двери спальни доносилось уютное мамино сопение.
С-скр-р-р! С-скр-р-р! – вновь услышал Митя и похолодел. Звук шел от входной двери. Неожиданно ему стало страшно. Все воры, бандиты и маньяки, о счастье которых раздумывал некоторое время назад, мгновенно сбежались со всей Москвы, да чего там, со всего света и, столпившись сейчас на лестничной площадке у двери Митиной квартиры, тихонько скреблись в нее…
«Тьфу ты! – рассердился на себя Митя. – Напридумывал с три короба. Зачем ворам царапать дверь? Они бы начали вскрывать замок, чтобы войти».
С-скр-р-р! Кр-р-р! Кр-р-р! – теперь кто-то неизвестный начал скрестись активнее, как будто знал, что его слышат, и старался привлечь к себе внимание Мити.
За окном стало темнее. Огоньки в соседних домах погасли. Луны и звезд за тучами было не видно, а свет уличных фонарей снизу почти не пробивался сквозь еще густую листву деревьев.
Потянуло сквозняком. Занавески качнулись. Митя поджал пальцы на ногах – ему стало холодно.
Кр-р-р! Кр-р-р! – царапались в дверь. «Надо разбудить маму! – подумал Митя, и тут же ему стало стыдно: «Тоже мне – мужчина! Победитель называется… Нет, нужно просто выйти в прихожую и посмотреть в глазок. Вот и все. Выйти – и посмотреть. Выйти – и посмотреть…»
Митя сделал первый шаг к двери, ведущей из его комнаты в коридор, и замер. Царапанье не прекращалось ни на минуту. Невесть откуда взявшийся ветерок холодил Митины ноги. В аквариуме громко хлюпнуло. «Это сомик поднялся к поверхности набрать воздуха», – успокоил себя Митя. Он вышел в коридор и тихонько прошлепал босыми ногами в прихожую.
Вот и дверь. Царапанье доносится снизу, стало быть, это – какое-то животное. «Кошка! Точно, это – просто котенок, – Митя улыбнулся в темноте, представив себе маленького пушистого котенка с голубыми глазами и тоненьким, дрожащим хвостом. – Эх, жаль, что у мамы аллергия. Можно было бы взять малыша к нам домой. Папа говорил, что кошка сама выбирает себе хозяев и жилище».
Успокоившись, Митя отодвинул круглую пластмассовую заслонку глазка и посмотрел в стеклянный кружок. В двери квартиры Филипповых стоял панорамный глазок, который позволял видеть «полусферу в 170 градусов», как было написано в инструкции. Но освещенный тусклым светом «экономной» лампочки подъезд был совершенно пуст. Царапанье между тем продолжалось. «Котенок такой маленький, что умещается в те десять градусов, которые не видно», – догадался Митя.
Он решительно взялся за вертлюжок замка, тихо, стараясь не шуметь, повернул его три раза против часовой стрелки.
Щелк-щелк-щелк! – проклацал замок. Отодвинув щеколду, Митя приоткрыл дверь, зажмурился на миг от холодного воздуха, ворвавшегося в щель…
Маленький серый комочек у порога действительно имел тоненький дрожащий хвост. Вот только хвост этот оказался не кошачьим, а крысиным, розовым, как дождевой червяк, и омерзительно голым.
– Фу-у… – Митя не боялся ни мышей, ни крыс, в конце концов, чем они отличаются от хомяков, морских свинок или сусликов – такие же мохнатые грызуны. Но именно эта крыса, даже не крыса – небольшой крысеныш, был ему чем-то неприятен. Может быть, он слишком увлекся воображаемым котенком и сейчас правда разочаровала Митю, может быть, он просто злился на глупую крысу, из-за которой столько времени проторчал посреди комнаты, гадая, что там такое царапает их дверь.
– Пошла! Кыш! Брысь! – Митя топнул босой ногой по половику в коридоре, прогоняя зверька.
Крыска отбежала от двери, села, внимательно посмотрела на Митю злобными глазками, и вдруг он почувствовал странную скованность. Руки ослабели, ноги подогнулись, голова закружилась…
«Что это?» – удивился Митя и попробовал захлопнуть дверь. Неожиданно сквозняк усилился. В скважине второго замка тихонько завыло, дверь рванулась из Митиных рук, распахиваясь во всю ширь.
И одновременно с этим крыса начала расти! Митя открыл рот, собираясь заорать от ужаса, но горло его словно сдавили невидимые руки. Вцепившись в косяк, он расширенными от страха глазами смотрел на увеличивающуюся в размерах мохнатую тварь, а в голове засела и пульсировала только одна мысль: «Счастья не будет! Счастья не будет!»
Спустя каких-нибудь десять или пятнадцать секунд, которые, впрочем, показались насмерть перепуганному Мите годами, на месте маленького крысеныша стоял, широко расставив кривые когтистые лапы, почти двухметровый монстр. Клочковатая серая шерсть, узкая длинная морда с торчащими из пасти кривыми клыками, сильные передние лапы, сложенные на груди в совершенном человеческом жесте, длинный гуляющий по полу хвост с зазубренным шипом на конце…
«Это – сон! – догадался наконец-то Митя. – Это – просто страшный сон, ночной кошмар! Сейчас я проснусь, перевернусь на другой бок…»
– Иди за мной! – прошипел крысочеловек. И добавил, угрожающе щелкнув хвостом: – Быстро!
«Проснуться! Немедленно проснуться!» – приказал себе Митя, но его босые ноги уже шли по ледяному подъездному кафелю. Шли помимо его воли, сами по себе.
Крысочеловек мерзко захихикал, и Митя с ужасом увидел, что его маленькие глазки горят знакомым зеленым огнем!

Глава девятая

Звонок прозвучал тогда, когда не только Торлецкий, но и Громыко уже всерьез забеспокоился – Гуцулу явно поплохело, дышал он чуть слышно, с каким-то булькающим звуком, а кровь пропитала практически все самодельные тампоны, которыми граф и майор закрывали рану.
Врач Скорой – Людмила Ивановна Трифонова, хорошо известная многим бандитским группировкам Москвы как «Люся-штука», в сопровождении Яны и хмурого Ильи, поджав губы, вошла в комнату. Но увидев Громыко, она тут же преобразилась – защебетала, разулыбалась:
– Ах, Николай Кузьмич, здравствуйте! Ах, ну что же вы сами-то не позвонили! Ах, а я так и поняла, что эти молодые люди от вас! А вы все такой же, не доверяете медицине…
– Привет, Люся, – сдержанно кивнул в ответ Громыко. – Давай-ка, красавица, ближе к телу. У нас клиент вот-вот ласты склеит, а он нам нужен живой и по возможности здоровый.
Прервав свои словоизвержения, врачиха часто закивала, мол, поняла-поняла, и подошла к Гуцулу. Выщипанные бровки Людмилы Ивановны озабоченно съехались к переносице. Быстро открыв объемный красный пластиковый кофр, она распаковала дезинфицирующие салфетки, протерла руки и сняла с груди раненого окровавленные тампоны.
– Да-а-а… Не сквозное? – врачиха нахмурилась еще сильнее.
– Нет, – покачал головой Громыко.
– Тип оружия?
– Пистолет, скорее всего, «Глок-двадцатка», я, правда, толком не рассмотрел.
– Ага… Значит, полуоболочечная пуля, в теле разворачивается розочкой… – сказала себе под нос Людмила Ивановна. Она померила пульс, надела на бледную руку Гуцула электронный тонометр. Прибор пискнул, врачиха взглянула на экранчик и выругалась сквозь зубы.
– Ну? – нетерпеливо спросил Громыко. Остальные сгрудились за спиной Людмилы Ивановны, с тревогой ожидая ее вердикта.
– Дело плохо. Нужны срочная операция и переливание крови. Его необходимо немедленно доставить в стационар, лучше всего в Склиф.
Громыко прокрутил в голове ситуацию и понял – если везти бандюгана в больницу, то без объяснений с собственными коллегами и нежелательных контактов с коллегами Гуцула не обойтись. Он подумал еще какое-то время и вздохнул – выход был только один, выход весьма жестокий и циничный. «Гуцул – бандит! – сказал себе Громыко. – Он людей убивал и калечил. И потом – других вариантов просто нет…» Вслух же майор произнес:
– Люся, ты можешь сделать так, чтобы он очнулся?
– Ну… теоретически, если обколоть его стимуляторами и обезболивающим… Но организм очень ослаблен, боюсь, да чего там, уверена – он не выдержит и умрет через пару часов после инъекций.
– Давай, коли! – Громыко стиснул зубы. Этот грех он брал на себя, не сказать, что без колебаний, но… Алягер ком алягер!
Другой вопрос – как расценят его действия вот эти собранные графом люди. «А, плевать!» – решил наконец майор и тронул растерянную врачиху за рукав:
– Не тяни, время дорого… Начинай давай!
Людмила Ивановна шумно вздохнула и принялась доставать из кофра ампулы, одноразовые шприцы, иглы для внутривенных инъекций и прочий медицинский инвентарь.
Первым делом она быстро и профессионально затомпонировала рану и заклеила ее пластырем.
– Хм… Может быть, мадемуазель Яне стоит удалиться? – корректно поинтересовался Торлецкий. Коваленкова хмыкнула, Громыко усмехнулся, ткнул пальцем в Илью и выглядывающего из-за его плеча Заву:
– Скорее вот этих молодцов нужно отправить отдыхать. Незачем нам лишние свидетели.
– А вам не кажется, что вы слишком много на себя берете? – пробасил Илья. Вадим этаким нахохленным петушком выскочил из-за спины друга, отважно выпалил:
– И вообще, кто вам дал право всеми командовать? Вы вообще…
– Цыц! – рявкнул Громыко, поворачиваясь к ним. – Для вашего же блага стараюсь, балбесы. Вы что думаете – тут цирк? Кино? Голливудский блокбастер? Хрена лысого! И чем меньше вы увидите и услышите, тем меньше на вас потом можно будет повесить…
– У нас, между прочим, друг погиб, а его из могилы вытащили и нищенствовать заставили! Нам тоже важно знать, кто это сделал! – Зава не отступал, в его расширенных за стеклами очков глазах читалась решимость стоять за свои права до конца.
– Ну хорошо, узнаете вы, а дальше? В милицию пойдете с заявлением? – Громыко несколько сбавил обороты. Он устал, и спорить попусту с двумя плохо понимающими, в какую заваруху они попали, парнями ему совершенно не хотелось. Он бы предпочел просто загнать их в какой-нибудь закуток здешнего подземелья силой и запереть там, но чутье подсказывало майору, что до крайностей доходить не стоит – все они, как ни крути, в одной упряжке.
– Почему в милицию?.. – стушевался Зава. – Нет, мы сами…
– Что «сами»? – Громыко покосился на Гуцула. Людмила Ивановна вводила ему уже третью ампулу, и раненый начал слабо постанывать, явно приходя в себя.
– Сами – значит, сами! – вмешался в спор Илья. – И не надо на нас давить.
– Оставьте их, Николай Кузьмич, – поддержал парней Торлецкий. – Молодые люди понавидались такого, что их уверенность в собственных силах вполне искренняя.
– Ну и черт с вами. Но предупреждаю: будете мешать – изолирую до конца операции! – сдался Громыко и подивился сам себе – еще никакой определенности нет, а он уже об операции заговорил. «Устал я, – подумал майор. – Поспать бы часок-другой…»
– Ну все. Я сделала, что могла! – Людмила Ивановна отошла от стола. Все посмотрели на раненого. Гуцул порозовел, задышал ровнее.
– Расплачиваться как будем, Николай Кузьмич? – врачиха защелкнула кофр, выпрямилась. Громыко повернулся к ней, вытаращив глаза:
– Ну ты и наглючка, Люся!
– А чего? – Людмила Ивановна очаровательно улыбнулась ярким накрашенным ртом, стрельнула глазками. – Я лекарств на двести баксов извела, и мне, между прочим, еще отчитываться по ним, это ж – спецблок, наркотикосодержащие препараты…
Громыко достал сигарету, соображая, как бы поинтеллигентнее послать врачиху далеко и надолго. Ни он, ни кто другой из находящихся в комнате не обратили внимания на то, что Гуцул открыл глаза и осторожно огляделся.
Ситуацию он оценил на удивление быстро. А оценив, быстро протянул руку и ухватился за рукоять Т Т, торчащего сзади из-за пояса Громыко.
Почувствовав это, майор стремительно повернулся, сделал шаг в сторону. Гуцул, не целясь, нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел, и врач Скорой помощи Людмила Ивановна Трифонова, коротко вскрикнув, упала на каменный пол, неловко подвернув ногу. Прямо посредине ее чуть выпуклого напудренного лба появилась небольшая красно-черная дырочка…
Яна рванулась к Гуцулу, Илья нырнул под стол, увлекая за собой Вадима, Торлецкий бросился к убитой. Громыко опередил всех. Он ногой выбил пистолет из слабых пальцев Гуцула, схватил раненого за обшлага кожанки, приподнял над столом:
– С-сука! Ты чего творишь, гад?! Ожил, падла, да?! Она ж тебя с того света достала! А ты ее!..
Гуцул рычал что-то матерное в ответ, пытаясь вырваться.
Яна аккуратно, за ствол, подобрала ТТ-шник майора, обернула обрывком принесенной графом простыни, сунула в карман – если дойдет до расследования, экспертиза покажет, что на оружии, из которого убили Трифонову, отпечатки пальцев гражданина Гуцуляка.
Торлецкий встал, накрыл тело Людмилы Ивановны покрывалом, на котором еще совсем недавно лежал без сознания ее убийца, снял шляпу:
– Она мертва. Этот мерзавец выстрелил удивительно метко для умирающего. Пациент убивает доктора – есть в этом что-то трагическое, театральное. Шекспир, Эсхил…
– Сейчас я тут такой театр устрою… – процедил сквозь зубы Громыко, стащил Гуцула со стола и, бросив на пол, уставился в мутные глаза раненого: – Быстро: кто и как делает долбеней? Фамилия! Имя! Кто?! Говори!
– Хрен тебе… – прохрипел Гуцул, слизнул с губ выступившую кровь и вдруг завалился набок, дернулся…
– П-мер-ч-то-ли! – Яна присела рядом с ним, оттопырила веко раненого. – Не, Ник-кузич, он-ж-ив! С-мулянт!
– Ах ты… – Громыко задохнулся от гнева, навис над вжавшимся в стену Гуцулом, угрожающе засопел: – Ну, падла, будешь говорить?
Раненый с ненавистью оглядел всех и неожиданно харкнул майору в лицо. Кровавый плевок пролетел мимо. Громыко зарычал и от души врезал тяжелым ботинком Гуцулу под ребра. Тот застонал, скрючился, суча ногами.
– Э-э… Позвольте-ка мне, – граф решительно шагнул вперед, отодвинул Громыко в сторону, нагнулся над Гуцулом: – Любезный, вы, видимо, плохо понимаете, в какой ситуации находитесь. Вас реанимировали, но это ненадолго. Доктор, которую вы так безжалостно отправили к праотцам, сказала, что без своевременной медицинской помощи вы погибнете самое большее через пару часов. От себя хочу заметить, что у вас внутреннее кровотечение, а это очень серьезно. Поверьте, я за свою крайне долгую жизнь повидал столько умирающих, что могу работать консультантом у одной безносой дамы с косой…
– Колись, гнида, и на больничку поедешь! – вновь вклинился Громыко, схватил Гуцула за отворот пиджака, сильно тряхнул.
– Н-н-ни-и-и… Н-ни хр-рена не скажу! – пролаял Гуцул. Кровь пузырилась у него на губах. – С-сдохну – н-не скажу-у…
– Не-с-к-жет, – спокойно подтвердила Яна, уселась на край стола и принялась перезаряжать ППШ. Потрясенный смертью Людмилы Ивановны и всем происходящим Зава топтался рядом, не зная, куда себя деть. Илья курил, равнодушно глядя в сторону.
– Ну-с, попробуем последнее средство, – Торлецкий скинул плащ, засучил рукава и обратился к хмурящему брови Громыко: – Сударь мой, Николай Кузьмич, будьте любезны, подержите ему голову…
Дважды просить графу не пришлось. Майор, матерясь сквозь зубы, схватил Гуцула за плечи, выволок на середину комнаты и крепко зажал его в борцовском захвате. Гуцул пытался сопротивляться, но скоро сдался и обреченно затих, с сипением втягивая в себя воздух.
Торлецкий встал на колени возле раненого, закрыл глаз, наклонил голову и уперся лбом в покрытый испариной висок Гуцула. Некоторое время в комнате царила тишина, нарушаемая лишь приглушенными щелчками, которые издавали вставляемые Яной в диск ППШ патроны. Потом граф заговорил быстрым речитативом, но никто из присутствующих не понял ни слова.
Илья, докуривая сигарету, подумал, что все происходящее напоминает ему сон, очень дурной, очень страшный и – бесконечный. «И что самое печальное – утро не наступит никогда», – подумал он, сглатывая табачную горечь.
Вдруг Гуцул закатил глаза и захрипел. Громыко от неожиданности ослабил хватку, удерживаемая им голова пленника дернулась, разрывая контакт с графом.
– Да держите же крепче! – проскрежетал Торлецкий.
– Не ори!.. – тут же окрысился Громыко. – Я тебе в шестерки не нанимался!
– Нет, ну это совершенно невозможно, – граф встал, развел руками. – Господа, мы или делаем одно дело и тогда действуем сообща, или…
– Давайте, я подержу, – сказал Илья неожиданно для себя самого, отбросил окурок и подошел к Гуцулу, по-прежнему не открывающему глаза.
– О, еще один… Пацифист, мать твою… – взвинченные нервы Громыко требовали разрядки. Он отпустил раненого и выпрямился. – А совесть потом не замучает, а?
– Трищ-м-йор! – Яна проворно соскочила со стола, дернула Громыко за рукав. – П-кури-ка-п-ока-ут-омил…
Громыко шумно выдохнул, но подчинился и отошел к столу.
Илья сел на пол рядом с Гуцулом, постарался как можно крепче зафиксировать его липкую от крови голову и вопросительно посмотрел на графа. Торлецкий удовлетворенно кивнул и снова уткнулся лбом в висок пленника.
Некоторое время ничего не происходило. Шаркал расхаживающий у дальней стены Зава, матерился себе под нос Громыко да пощелкивали в руках Яны патроны.
Когда граф вновь принялся бормотать то ли мантру, то ли заклинание, Громыко отчетливо фыркнул и пробормотал что-то про «…мать их, колдунов, и, бляха-муха, недоделанных экстрасенсов»…
Гуцул заговорил внезапно. Четким, хорошо поставленным голосом («Как под фонограмму», – подумал Илья) он явно повторял чьи-то слышанные ранее слова или воспроизводил прочитанный когда-то текст:
– …Долгие века артефакты Властителей, называемые посвященными «марвелами», таились во тьме забвения, ибо слаб был тогда человек, а разум его спал. Но вот пришел один, именующийся ныне Основавшим, и сказал: «Соберу утраченное, дабы не прозябать во мраке бессилия и невежества». И основал он тайный орден, именуемый еще орденом Ищущих, и адепты его разбрелись по свету в поисках утраченных марвелов Властителей.
Шли годы. Многие Ищущие сгинули в дальних странах, кто от голода и болезней, кто от когтей и зубов диких зверей, а кто, и таких было большинство, от рук и оружия враждебных народов. Однако некоторые, назовем их Избранными, ибо ничто не случается на земле нашей просто так, а значит и это произошло не случайно, обрели искомое, став владельцами чудодейственных предметов, среди коих были и Копье Судьбы, и Жезл Плоти, и Диск Печали, и Плащ Скорби, и Кристалл Вечности, и многие другие артефакты.
И пока Основавший ждал и старился в одиночестве, иные из его учеников, ставших Избранными, сказали: «Почему мы должны нести найденное нами с великими опасностями кому-то? Мы и сами сумеем найти этим диковинам достойное применение!» И лишь некоторые, назовем их Верными, отнесли свои находки Основавшему. И великое счастье для всех живущих, что был среди этих Верных сын корабела по имени Иеронимус ван Норт, уроженец славного города Роттердама, коему посчастливилось в землях аравийских приобрести у некоего купца, торговца редкостями и древностями, малую книгу, состоящую из одного только железного переплета и трех страниц, заполненных письменами на неизвестном языке. Это была «Книга Паука».
И вновь потекли годы. Основавший и те из Ищущих, что остались верны своему учителю, погрузились в пучину древних знаний, стремясь постичь тайны Властителей, перенять их мощь и подчинить ее себе.
Другие же Избранные, всяк сам по себе, принялись использовать найденные марвелы по своему разумению. И воцарился великий хаос, мир наполнился войнами, реки крови и моря слез потекли по земле, а каждый человек стал врагом другому человеку.
Подражая Основавшему, отступники создали несколько орденов, подобных Ищущим, и воевали друг с другом, стремясь заполучить в свои руки все артефакты, ибо поняли они, к какой силе прикоснулись, и возжаждали ее.
Под воздействием марвелов все Ищущие менялись. Облик их постепенно становился чудным, разум – мудрым, глаза – видящими, а кровь – бирюзовой. Но обретя иллюзорную власть над силой, они сами сделались ее рабами. Алчность жила в их сердцах, и она толкала Избранных на чудовищные злодеяния.
Среди отступников особенно возвысился некто, нарекший себя Мортусом, Владыкой Смерти. В его руках волею судеб оказались сразу два могущественных марвела – Сосуд Превращений и Стрела Возмездия. Не прошло и тридцати лет, как Мортус подчинил их своей воле и сам подчинился силе артефактов. И создал он братство, именуемое еще Братством Истинных.
С помощью Сосуда Превращений Мортус создавал из людей воинов, наделенных некоторыми способностями Властителей. Эти Истинные умели вести за собой, умели возбуждать в людях боевой дух, и еще они умели сражаться с такой неистовой силой, что враг в страхе бежал перед ними.
Воинство Мортуса, подгоняемое мощью Стрелы Возмездия, пошло по странам, неся с собой смерть и страдания. Короли людей дрожали на престолах своих, а их армии разбегались перед отрядами Истинных.
Оставшиеся в живых Избранные-отступники попытались объединиться, дабы противостоять Мортусу, но силы оказались неравными. Вскоре Мортус завладел многими из найденных артефактов и возомнил себя властелином мира, равным древним Властителям.
И тогда из добровольного заточения вышли Основавший и ученики его. За столетие, прошедшее с момента обретения «Книги Паука», Основавший сумел не только понять и принять силу Властителей, но и проникнуть в суть этой силы. И тогда древняя мощь подчинилась ему, а он остался свободным.
С помощью знаний, полученных из «Книги Паука», Основавший стал первым из живущих, кто приблизился по силе и разуму к Властителям древности. Не военной силой, не тупой мощью, не оружием и машинами, но разумом начал он войну с Мортусом. Союзниками в этой войне были ему люди, что не умели разглядеть истинного света знаний за мраком обыденной жизни, но горели желанием мрак этот развеять.
Очистительные костры запылали по всем государствам, по всем городам и весям Старого и Нового Света. Храня в секрете особенности, что дают марвелы своим хозяевам, Основавший повернул дело таким образом, что приверженцев Мортуса жгли, как отступников от Христовой веры, кою люди в то время почитали главной и единственной добродетелью.
Огонь скрывал бирюзовую кровь и высвобождал силы, что вложил Мортус в своих Истинных. Под натиском Основавшего одна за одной пали все его твердыни, а сам он оказался окруженным Избранными. И тогда свершил Мортус великое злодеяние, высвободив из Стрелы Возмездия всю ее силу. Стрела распалась прахом, а люди по всей земле обезумели, не имея возможности совладать с постигшими их желаниями к убийству и насилию.
Разгневанный Основавший собственноручно уничтожил Мортуса. Тело его расклевали хищные птицы, голову раздавили гранитные глыбы, руки пожрали дикие звери, а ноги – безголосые морские твари. Так закончил свои земные дни тот, кто вопреки установленному судьбой порядку вещей вознамерился управлять миром.
Основавший же и ученики его принялись за великие труды, ибо, удовлетворяя жажду смерти, человечество принялось так рьяно уничтожать себе подобных, что смерть грозила всему роду людскому.
И лишь создав новую веру, вышедшую из старой, как ребенок выходит из чресл матери, сумел Основавший обуздать силу Стрелы Возмездия. Но не следует думать, что мощь артефакта сразу растаяла бесследно. Еще несколько веков по всему миру бились люди друг с другом, выполняя волю Мортуса – великого злодея.
Постепенно все бразды правления государствами и народами оказались в руках Основавшего и его Избранных. И тогда начал он направлять государей человеческих и их подданных по пути, указанному в «Книге Паука» как наиболее подходящему для живущих и смертных.
Когда же эти деяния принесли первые плоды, объявил Основавший, что отныне он и все Избранные именуются Пастырями, ведущими бесчисленные отары прозябающих во мраке к свету и благости. Так и повелось – Пастыри заботятся о живущих и смертных, не давая им никакого повода усомниться в естественности хода истории человеческой…
Гуцул замолчал. Громыко восхищенно крякнул:
– Ну, етитская сила! Выходит, мы все, люди, человеки – кутята слепые? А этот… бляха-муха, Главный Пастух, как его… Основавший, он, выходит, всеми нами управляет? Да херня все это, ни в жизнь я не поверю в такое…
– Зря вы так, сударь, – граф покачал головой. – Все, что мне удалось выудить из сознания этого… человека, очень серьезно. Марвелы… Вот как они называют артефактусы… Чудовины, если по-русски. Ваш профессор, Николай Кузьмич, оказался прямо-таки провидцем. Впрочем, господин Гуцуляк поведал нам отнюдь не все. В его памяти содержатся, я чувствую это, еще немало интересных для всех нас воспоминаний.
Торлецкий закрыл глаза, снова забормотал что-то. Илья почувствовал, как тело Гуцула напряглось, словно бы сопротивляясь вторжению чужой воли.
– Я есть адепт Нового Пути, – отчетливо произнес Гуцул. Потом его голос снизился до неясного бормотания. Продолжалось это около минуты, после чего пленник умолк.
Еще несколько раз Гуцул произносил какие-то невразумительные фразы, из которых более или менее ясно понять удалось только:
– …Среди перечня творений Древних Властителей, не найденных до сих пор, «Книга Паука» упоминает Ларец Желаний. Это – марвел высшего ранга, могущество его безгранично, но возможности очерчены четырьмя обращениями…
Некоторое время ничего не происходило. Потом пленник начал нести какую-то мешанину из обрывков слов и отдельных звуков. Но, видимо, граф все же сумел подавить сопротивление и заставил Гуцула говорить. Глубоко вздохнув, раненый принялся воспроизводить кусок диалога, в котором участвовали двое – он сам и некто, которого Гуцул называл «Хозяин».
– …Хозяин, все готово.
– Я вижу. Приблизься.
Голос Хозяина странно резал слух – словно бы тот не говорил, а через силу выкашливал слова.
– Готов ли ты, живущий и смертный, встать на Новый путь?
– Да, Хозяин.
– Готов ли ты, живущий и смертный, следовать Новым путем?
– Да, Хозяин.
– Готов ли ты, живущий и смертный, отринуть свою прошлую жизнь во имя Нового пути?
– Да, Хозяин.
– Знаешь ли ты, живущий и смертный, что свернувший с Нового пути перестает быть живым?
– Да, Хозяин.
– Ты четыре раза сказал «да». Кровь твоя будет порукой твоей искренности…
Илья заметил, как Гуцул непроизвольно сжал в кулак левую руку. На запястье мелькнул белый широкий шрам.
– Отныне нарекаю тебя, живущий и смертный, именем Нового пути – Анку. Срок служения твоего начат и сочтен. Через четыре года, доказав свою преданность Новому пути, ты получишь частицу мощи Древних Властителей и право наставлять на Новый путь других живущих и смертных. Теперь ты – между мирами, и сила Жезла, Черепа и Чаши да пребудет с тобой!
– Благодарю, Хозяин. Клянусь, я докажу свое право делом!..
Эрудированный Зава громко прошептал:
– Анку – это такое мифическое существо, вестник смерти, изображается с косой на плече и всегда с повозкой, влекомой скелетом лошади. Он связан с культом смерти. А цифра «четыре» в символистике помимо мудрости и знаний часто обозначает умершего и небытие вообще…
Гуцул между тем вновь заговорил:
– Тебе, Анку, отныне дозволено называть меня истинным именем, именем Нового пути – Удбурд.
– Да, Хозяин… Простите, Удбурд. Какие будут повеления?
– «Удбурд»… А-а-а, это что-то из древнегерманской или скандинавской мифологии, – вновь подключился Зава. – Гигантский монстр в образе умершего младенца, повелитель всех мертвецов…
– Да тихо ты! – шикнул на несдержанного энциклопедиста Громыко, внимательно вслушивающийся в слова Гуцула.
– С помощью энергии Жезла, направленной мною, ты войдешь в контакт с живущими и смертными, находящимися по ту сторону закона. Здесь, в Стране Изгнанных, они – сила. Став первым среди равных, ты предложишь их набольшим рабов, много рабов. Их не нужно кормить, они не нуждаются во сне и отдыхе. Это очень выгодно – иметь таких рабов, и те, кто по ту сторону закона, с радостью примут твое предложение.
– Дозволено ли мне будет спросить, Хо… Удбурд?
– Спрашивай.
– Откуда мы возьмем столько рабов?
– Нам помогут мощь Черепа и энергия Чаши. Чаша поднимет умерших из могил, Череп вольет в них частицу Атиса Властителей. Они не будут жить, но будут живы. Они не смогут думать, но смогут чувствовать и повиноваться.
– Но покойники… Все сразу заметят, что с ними что-то не так…
– Ты недооцениваешь мой разум, Анку. Это плохо.
– Простите, Хозяин…
– Удбурд! Ты имеешь право называть меня именем Нового пути!
– Простите, Удбурд…
– Поначалу мы будем использовать только свежих покойников. В этом городе ежедневно хоронят по триста-четыреста умерших. Отринем три четверти на стариков и увечных. Таким образом, нашу тайную армию будет каждый день пополнять около сотни человек – неуязвимых воинов Нового пути! Впоследствии мы раскинем наши тенета на другие города. Череп дает мне возможность трансформировать на краткое время низшие существа, городских паразитов, грызунов в некое подобие мыслящих. Это – мои руки, глаза и уши. Главное, чтобы до поры живущие и смертные не прознали о наших планах.
– Разум ваш воистину велик, Удбурд! С такими бойцами мы завоюем весь мир…
– Да, именно весь, ничего другого я не желаю. Из мертвецов получатся лучшие в мире солдаты – неуязвимые, бесстрашные, готовые по малейшему моему указанию идти в огонь и воду. Впрочем, тебя, наверное, интересует, зачем мне понадобился весь мир?
– Да, Удбурд, простите мое любопытство…
– Слушай же. За годы, что я провел тут, в Стране Изгнанных, в Стране Без Правил, в Стране, которая свободна от длани Пастырей, я много думал. Жезл, Череп и Чаша помогали мне. Это были годы трудов и надежд, годы отчаяния и жажды мести изгнавшим меня из Великого Круга глупцам.
И вот однажды я понял – Путь, которым идут Пастыри, ошибочен. Он ведет в никуда. Обладая могуществом Властителей древности, Пастыри вместо того, чтобы перекроить этот мир по своему усмотрению и пониманию и стать его владыками, приняли на себя лишь жалкое бремя управления.
Человечество пухнет, как на дрожжах. Когда-то первые Пастыри из окружения Основавшего, эрри Сатора Фабера, выбрали Путь, и вот уже почти семь веков идем мы по нему. Идем, но никто не видит, что впереди – тупик…
Наш мир отравлен старостью, Анку. Пастыри стары, самому молодому члену Великого Круга, не считая меня, изгнанника, давно перевалило за четыре столетия. Страны, что существуют под опекой Пастырей, точно так же стареют. Страна-старик – что может быть печальнее? Болезни разума, души и тела разъедают такую страну, и она распространяет миазмы своих недугов окрест, заражая другие страны.
А где-то поодаль, на неподвластных или попросту забытых Пастырями просторах зреют молодые и сильные народы. Они живут в нищете, бедствуя, и часто платят сотнями тысяч, а то и миллионами жизней просто за право самостоятельно выбрать себе правителя. Но всех их сегодня объединяет одно – гнев и ненависть к странам-старикам. К зажравшимся мировым гегемонам, неспособным уже переварить то, что они когда-то проглотили.
Но скоро придет на Землю то, чего страшатся и Пастыри, и их отары. Это будет время, когда молодые и нищие начнут рвать на части старых и богатых. И будет война. И может погибнуть все сущее, и мы в том числе, ибо по неразумности Пастырей живущие и смертные, шествующие их Путем, создали много такого оружия, которое убьет саму жизнь.
И тогда я открыл Новый Путь. Жезл, Череп и Чаша помогли мне, подсказав, как встать на него и как помочь встать другим.
Подняв из могил миллионы мертвецов, мы исподволь наводним ими этот мир для того, чтобы в предначертанный час выпустить ярость мертвой жизни на свободу! Жезл направит их, Чаша поддержит их, Череп защитит их.
Уничтожив большую часть живущих и смертных, – и тех, кто жил под дланью Пастырей, и тех, кто мечтал жить там, – мы упокоим мертвецов, уже навсегда, а на очищенной от лишних ртов, умов и тел Земле начнем строить то, что я назвал «Общество Нового Пути».
– Но другие Пастыри! Они будут против!
– Пастыри тоже смертны, хотя смерть наша и упрятана слишком далеко… Сила Властителей, могучий Атис, защищает нас, но на всякую силу всегда найдется другая сила. У Круга Пастырей есть много могущественных марвелов, но ни один из них ни в древности, ни сейчас не додумался до того, что открылось мне… Конечно, в открытом бою со всеми Пастырями я не выстою. Но когда наши многомиллионные армии вдруг, внезапно, в одночасье возникнут повсюду и примутся за свою очистительную работу, Пастыри бросятся на борьбу с мертвецами и мы сможем легко уничтожить их поодиночке.
– Я преклоняюсь перед вами, Удбурд!
– Ну довольно, довольно, встань с колен, Анку. Сегодня же мы проведем твою трансформацию, дабы в среде живущих по ту сторону закона ты не вызывал подозрений. Под новой личиной тебе предстоит прожить все четыре года. За этот период, я думаю, мы сумеем распространить наше учение о Новом Пути по другим городам и странам. На то, чтобы накопить достаточно сил, уйдет еще четыре раза по четыре года. И через двадцать лет мы будем готовы начать Очищение. Великие дела, Анку, впереди великие дела! Жезл, Череп и Чаша помогут нам!
– Да, Удбурд, Жезл, Череп и Чаша!
Гуцул замолчал. Похоже было, что действие стимуляторов заканчивалось. В комнате стояла тишина – все были поражены услышанным и никто не решался заговорить первым.
Граф встал, жестом показал Илье, что пленника можно отпустить. Едва его руки ослабли, как Гуцул запрокинул голову и захрипел. Из раскрытого рта раненого вылетали кровавые брызги, ноги начали совершать странные, какие-то лягушачьи движения.
– Кончается, – утвердительно сказал Громыко. – Граф, вы в его черепушку как глубоко заглядывали – много там еще интересного?
– Немало, и такого, что волосы встают дыбом. Но там нет главного – как и где найти этого Удбурда. Боюсь, господа, что хотя мы и узнали много нового, но ниточка оборвалась.
Гуцул тем временем перестал хрипеть, дернулся пару раз и затих. Граф перекрестился, Громыко выругался вполголоса. Илья поднял с пола большой кусок окровавленной простыни и накрыл умершего.
В комнате вновь воцарилось тягостное молчание, которое неожиданно прервал Вадим Завадский:
– Может быть, имеет смысл допросить этого… Калача? Ну, главного бандита, у которого Гуцул был помощником? – Зава посмотрел на Громыко, потом на Торлецкого.
– Ерунда. Калач ничего не знает, – Громыко щелкнул пальцами. – Если перевести весь этот бред на нормальный язык, получается вот что: деланьем долбеней, ну, я хотел сказать, оживлением покойников, занимался этот бесноватый Удбурд при помощи своих Жезла, Черепа и Чаши. А Гуцул сбывал живой… тьфу ты, я хотел сказать, неживой товар браткам, которые выступали посредниками между Удбурдом, прикрытым Гуцулом, и покупателями – строительными фирмами, сутенерами, киллерскими конторами и черт еще знает кем. Сколько времени существует этот бизнес, сказать трудно, но можно. Гуцул появился в окружении Калача не так давно. Познакомились они на зоне, где Калач чалился по корявой статье, а Гуцул – по плевой, на трояк, но не тухлой. На свободе они – почти год. Калач вышел по амнистняку, а Гуцул, как я помню, отбарабанил по полной, время подошло. Стало быть, Гуцула этот Удбурд закинул в зону четыре года назад…
– Ага, если умножить… М-м-м… Выходит, только в Москве около ста пятидесяти тысяч зомби прикидываются живыми людьми? – Зава вскочил, блеснули стекла очков.
– Ни хрена себе… – Громыко тоскливо выматерился.
– Господа! Поскольку все сейчас несколько устали и подавлены обрушившейся на нас информацией, предлагаю лечь спать! – Торлецкий вышел на середину комнаты. – Места у меня много, а утро, как говаривали наши предки, вечера мудренее. Кроме того, утром меня должен навестить Дмитрий Карлович. Он, хотя и юноша, но человек весьма рассудительный, и самое главное – саркофаг, который покойный Анку назвал Ларцом Желаний, настроен на него.
– А ведь верно! – Громыко ухмыльнулся. – Получается, у нас есть невыполненное, точнее, не загаданное желание!
– Ну все, спать, спать! – и граф распахнул дверцу, ведущую в жилые покои подземелья.
Впрочем, лечь спать сразу не получилось. В маленькую сауну графа, устроенную им рядом со спальней, выстроилась настоящая очередь. Яну как единственную женщину мужчины галантно пропустили вперед. Пока девушка приводила себя в порядок под секущими струями контрастного душа, майор, развалившись в кресле, рассуждал вслух:
– Кому расскажешь – не поверят! Сто пятьдесят тысяч оживленных покойников! Япона-мама! И все готовы по первому приказу своего хозяина порвать в клочки кого угодно… Это же… Хм… Так… В пехотной роте сто человек. В батальоне – пять рот. В полку – четыре батальона. В дивизии – четыре полка. Получается…
– Почти двадцать дивизий получается, – быстро посчитал Зава.
– Двадцать дивизий! – Громыко вскочил, хлопнул себя по бедрам. – Р-раз! – и весь город захвачен! И еще вопрос, как с ними, уже один раз умершими, бороться… Может, их и убить-то нельзя…
– Следующий! – звонко крикнула Яна, выходя из душевой. Она появилась в дверях, вытирая волосы мохнатым полотенцем, любезно одолженным графом.
– Ну… – тут же поменял тему Громыко. – Кто на очереди?
– Идите вы, – великодушно ответил майору Зава. – По старшинству, так сказать…
Громыко довольно промычал что-то и ушел. Оставшиеся еще какое-то время подискутировали, обсуждая, как отличить оживленных от нормальных людей, какова природа артефактов-марвелов и как вообще дальше будут развиваться события, но из-за недостатка информации разговор прекратился сам собой. Зава занялся изучением библиотеки Торлецкого, граф с плохо скрываемой гордостью принялся показывать гостю самые интересные и редкие экземпляры. Яна ушла в оружейную, и Илья, некоторое время помаявшись в гостиной в одиночестве, отправился за ней.
То, что невысокая спутница брутального майора ему симпатична, Илья понял сразу же, как увидел Яну. Однако события, последовавшие после их знакомства, явно не располагали к нормальному общению. Теперь можно было попытаться наладить контакт, а то, чем черт не шутит, и телефончиками обменяться.
Войдя в оружейную, Илья застал Яну колдующей над Горюновским пулеметом. Оперативница изучала незнакомое оружие, разложив на брезенте снятые с пулемета детали.
– Мощная техника, – произнес Илья каким-то чужим голосом и тут же пристыдил себя – лопух, естественнее надо быть!
– Ага, – согласилась Яна и лязгнула затвором. – Н-и-как-не-п-йму, к-как-сю-да-л-нта-з-правляется.
Илья присел рядом с девушкой, присмотрелся к устройству оружия повнимательнее:
– Вот пазы лентодержателя, видишь? Они похожи на ДШКМ… Хм… А где тут крепится возвратно-боевая пружина? Ну-ка, ну-ка…
Он принялся увлеченно копаться в потрохах пулемета, изредка поглядывая на внимательно следящую за его действиями Яну.
– Та-ак-с… Вот это, Яночка, кажется, и есть наша пружина, точнее, не пружина, а поршень газового двигателя. Вот это, под затыльником, видишь? – рукоять заряжания. Если ее вот так – раз! то вот сюда укладывается лента.
– Ты-о-куда-это-все-зн-ешь? – удивилась Яна.
– Ну, пришлось сталкиваться с разными конструкциями, – скромно объяснил Илья. – В основном, конечно, ПКС, РПК, «Утес», но и Виккерс видел, и ДШК. Принцип работы у них у всех примерно одинаковый. А вот это…
Илья наклонился вперед, головой коснулся Яниного плеча, светлые волосы девушки защекотали ему шею.
– …Это называется ленточный захват, он… Чуть повернув голову, Илья губами коснулся волос Яны и тут же получил быстрый и сильный удар маленькой твердой ладошки по щеке.
– «А вот это называется – щечки»! Знаем, проходили! Вот что, гусар-одиночка без мотора, иди-ка ты… В баню, там как раз освободилось!
– Да я не хотел… – забормотал Илья, поглядел в блестящие Янины глаза, и вдруг ему сделалось нестерпимо стыдно. «И в самом деле – гусар. Как в глупом анекдоте. Янка-пулеметчица и поручик Привалов. Тьфу, дурак. Дурак…»
– Прости, пожалуйста. Я, честное слово, не нарочно. Это… автоматически получилось, – оправдание получалось каким-то нелепым, и Яна, почувствовав это, фыркнула, успокаиваясь:
– Соплив ты еще – к милиционершам клинья подбивать.
Тут уж пришла очередь Ильи возмущаться:
– Это я-то соплив? Да тебе лет-то сколько?! Яна обворожительно улыбнулась:
– Лет мне не меньше, чем тебе. Но это – не главное. Ты вон с войны сколько лет назад вернулся, а все отойти не можешь…
Девушка помолчала и добавила тихо и грустно:
– А у нас война каждый день, мы в ней живем, понимаешь?
Поперхнувшись приготовленной колкостью по поводу возраста (Илья никак не мог поверить, что выглядевшая лет на девятнадцать оперативница – его ровесница), он резко встал. Было стыдно и обидно. Илья понял – из-за своей глупости он только что, вот здесь, в подземной оружейной графа Торлецкого, потерял шанс обрести друга. Не любовницу, не девушку для отношений – друга.
Молча кивнув Яне, Илья сцепил зубы и вышел. В коридоре ему навстречу попался распаренный Зава, уже успевший завершить все водные процедуры. Он близоруко сощурился, весело улыбнулся Илье:
– Что, милицейская твердыня оказалась неприступной, как горная крепость гашишиитов?
– Да пошел ты! – в сердцах бросил другу Илья и, сердито топая, устремился в душистое банное тепло – смывать с себя все эмоции этого бесконечного и такого тяжелого дня…

* * *

Торлецкий быстро распределил всех по комнатам: Яне он уступил собственную спальню, Илье и Заве досталась гостиная, а майору – кабинет. Где собирался спать сам бессмертный граф и нужен ли ему вообще сон – для остальных это так и осталось загадкой.
Когда все улеглись и в подземном жилище воцарилась тишина, граф заглянул к Громыко:
– Николай Кузьмич! Бога ради извините, что отвлекаю от объятий Морфея… Я вот тут подумал, что лучше будет, если мы перенесем саркофаг, точнее Ларец Желаний, из круглой комнаты сюда, например в оружейную.
– Хм… Разумно, – Громыко встал с кожаного дивана, на котором приготовился скоротать ночь. – Пошли!
В круглой комнате, неожиданно ставшей мертвецкой, было тихо. Осторожно взявшись за края деревянного ящика, в котором покоился чудесный Ларец, граф и Громыко пронесли его по коридору в самый конец и втащили в оружейную.
– Вот сюда… Да, да, к пулеметам! – Торлецкий опустил свой край ящика, выпрямился. Громыко, покрасневший от натуги, с удивлением заметил, что довольно тяжелая физическая работа никак не отразилась на графе – он не запыхался, не вспотел и вообще выглядел молодцом.
Они вышли в коридор, освещенный несколькими тусклыми бра.
– Надо бы еще и ту дверь запереть, – майор ткнул пальцем в сторону круглой комнаты. – От греха. Все же там два…
– Я вас понял, – граф снял с шеи кольцо с десятком разнокалиберных ключей, принялся подбирать нужный.
– Ну все, Федор Анатольевич! Спокойной ночи, хотя какое тут, к чертям собачьим, спокойствие… – Громыко зевнул и скрылся за дверью кабинета.
Он как в воду глядел! Примерно спустя час после всеобщего «отбоя» подземелье потряс гулкий грохот. Громыко вскочил с жесткого дивана, схватил пистолет, одолженный у Яны, выглянул в коридор.
Граф уже стоял возле запертой двери, ведущей в круглую комнату.
– Что? Покойнички очнулись? – ощерился Громыко. Из спальни появилась Яна с ППШ наизготовку, в дверях гостиной мелькнуло перепуганное лицо Вадима, судорожно надевавшего очки. Илья следом за ним вышел в коридор, зевнул.
– Похоже, что да. И это, скорее всего, означает, что «Кукловод», или, точнее, Удбурд, знает о нашем местонахождении. Я чувствую там, за порогом, чужое присутствие, – Торлецкий прикрыл глаза, вслушался…
Ба-амм! – еще один мощный удар сотряс дверь. На пол посыпались осколки камня, железный косяк заскрипел. Граф опасливо отскочил в сторону:
– Пожалуй, дверь не выдержит! Надо что-то предпринимать, господа!
– А как бороться с этими… ожившими? Кто-нибудь знает? – Громыко повертел в руках ТТ-шник. – Вряд ли мертвеца остановят восемь пистолетных пуль. Хотя если отстрелить ему чего-нибудь…
У Ильи в памяти возникли сцены из голливудских ужастиков – толпа зомби надвигается на главного героя, а он ловко расшибает им головы из помпового ружья…
Ба-амм!! Ба-амм!! Ба-амм!! – дверь под градом сильных ударов накренилась вперед, одна из петель лопнула, и в образовавшейся щели появилось перекошенное лицо Гуцула. Двигаясь, как робот, он всем телом бился в дверь, прорываясь в коридор.
Яна припала на одно колено и выпустила в ожившего бандита длинную очередь. Гуцул завизжал, во все стороны полетели ошметки плоти, какие-то бурые брызги. Коридор заволокло пороховым дымом и коричневой пылью – несколько пуль попали в стену возле косяка, оставив после себя глубокие выбоины.
Наступила звенящая тишина, и в ней все отчетливо услышали, как Гуцул прошамкал разбитым пулями ртом:
– Ла-арец! Отдайте Ларец!
В ту же секунду дверь с грохотом обрушилась, и неуклюже размахивающий руками Гуцул ворвался в коридор.
Оживший бандит был страшен. Из многочисленных рваных ран текла отвратительная слизь, скрюченные пальцы тянулись вперед, судорожно сжимаясь, словно Гуцул уже рвал чье-то тело. Выпученные глаза горели алчностью дикого зверя, уже загнавшего желанную добычу.
Яна зашипела и вновь выпустила в мертвеца очередь. Громыко тоже начал стрелять, целясь в коленные суставы Гуцула. Позади них что-то испуганно орал Илья.
Вадим, ухватив его и графа за руки, потащил их в оружейную, на бегу крикнув Громыко:
– Задержите его на пару минут! Всего две минуты, умоляю!
– Щас, удержишь его! – процедил себе под нос Громыко и прокричал Яне: – По ногам! По ногам бей! Срубай его с копыт!
– Ага! – тряхнула челкой Коваленкова и стала стрелять короткими, экономными очередями.
Но одно дело – сказать, и совсем другое – выполнить. Из-за того, что Гуцула заметно шатало, попасть в его ноги даже с шести-семи разделявших мертвеца и оперативников метров было практически невозможно. Сизый пороховой дым и пыль тоже не способствовали ворошиловской стрельбе, и поэтому, несмотря на все усилия Яны и Громыко, Гуцул шаг за шагом приближался к ним.
– Янка, отходим! – Громыко быстро выдернул из ТТ-шника пустую обойму, вставил запасную и с трех шагов выпустил всю ее в раскачивающийся силуэт Гуцула. Тот рванулся вперед, выбил пистолет из руки Громыко, схватил майора за рукав…
Выхватив из заднего кармана маленький блестящий «браунинг», тот самый, выторгованный у графа в довесок, Громыко приставил его к груди мертвеца и нажал на спусковой крючок. Гуцула отбросило на несколько метров, он упал, но тут же поднялся вновь.
Коваленкова отбежала назад, к самой двери, ведущей в оружейную, вновь припала на одно колено, вскинула ППШ и по подземелью раскатисто загрохотало.
Громыко, скользя вдоль стены к оружейной, вдруг понял, что довольно давно слышит какие-то странные, жужжаще-взвизгивающие звуки, словно где-то неподалеку работает токарный или точильный станок.
– Он не останавливается! – в голосе Яны послышались истерические нотки.
– Не дрейфь! – ободрил ее Громыко, а у самого уже кошки скреблись во всех местах. Дело не просто пахло, а прямо-таки воняло керосином – Гуцул фактически был неуязвим. «Эх, дробовик бы сюда, помпуху с магазином на четырнадцать патронов! Развалить его на куски – и вся недолга…» – с тоской подумал майор, вгоняя в пистолет последнюю обойму.
ППШ замолчал – у Яны тоже кончились патроны. Закусив губу, вся белая, она немыслимо быстрым движением отстегнула пустой диск, выхватила из висевшего на плече рюкзачка запасной, щелкнула фиксатором…
– Ла-арец!! Ла-арец!! – выл Гуцул, размахивая руками уже в какой-нибудь паре метров от оперативников.
«Вот и все», – пронеслось в голове у Громыко. Он вскинул пистолет, прицелился в выкаченный левый глаз мертвеца – авось ослепнет…
– Не стрелять! – проскрипел голос Торлецкого. В коридор из оружейной выскочил Илья с громоздкой кривой железякой в руках.
– К стене! Прижмитесь, порублю! – заорал он, замахиваясь своим диковинным оружием.
Яна ойкнула, вжалась в угол возле двери, Громыко тоже прижался к холодным камням.
В-с-с-с… З-звэнг! По коридору прокатился звон металла. Гуцул взревел, но вместо правой руки у мертвеца остался лишь извергающий быстро голубеющую слизь обрубок. Отсеченная Ильей рука копошилась на полу, пытаясь ползти вперед, точно какая-то личинка или пресмыкающееся.
З-звэнг! З-звэнг! З-звэнг! З-звэнг! – в какие-то пять секунд Илья обтесал Гуцула, как дровосек – сучковатый ствол дерева.
З-з-звэнг!! – последним ударом он снес мертвецу голову, и она с глухим стуком покатилась по полу, оставляя на камнях брызги.
– Готов!.. – выдохнул Илья, швырнул на пол зазвеневший клинок и сел на корточки, привалившись спиной к стене.
На том месте, где еще совсем недавно грозно рычал и размахивал руками чудовищно сильный и невероятно живучий зомби, ныне громоздилась слабо шевелящаяся куча человеческих останков.
Яна отвернулась и всхлипнула. Ее острые плечики вздрагивали, а у ног хозяйки тихонько шипел раскаленным стволом тяжелый ППШ.
Громыко, которому временами казалось, что он повидал в этой жизни вообще ВСЕ, вдруг понял, что очень даже запросто может сейчас начать блевать. Чтобы отвлечься, он нагнулся, поднял с пола удивительное оружие и усмехнулся.
– Согласитесь, Николай Кузьмич, придумано славно, а? – Торлецкий положил руку на плечо майору, щелкнул ногтем по сразу запевшему лезвию. – Бердыш, он же перукарнийский нож, как называли это оружие наши предки. Оптимальная форма клинка, великолепное сочетание рубяще-режущих характеристик. Воин, вооруженный бердышем, мог противостоять трем-четырем бойцам с обычным вооружением. Кроме того, бердыш – незаменимое оружие против конника.
– Вы точили его, что ли, все это время? – перебил графа Громыко, внимательно разглядывая свежие неровные следы наждака на темном, местами ржавом металле.
– …Э? А, да-да, именно точили. Оружие старинное, затупилось без дела. И древко укоротили, в оригинале у него было почти два метра… В итоге получилось что-то похожее на Жиу-ван-дао – меч девяти колец, древнее китайское оружие. Ну, или на европейский фашильон, если угодно. Или на арабский шемшир…
Торлецкий под тяжелым взглядом Громыко умолк и потупился.
– Девять колец… Мать вашу! – неизвестно кого обматерил майор, осторожно и уважительно прислонил «перукарнийский нож» к стене и полез за сигаретами.
Илья встал, склонился над всхлипывающей Яной:
– Успокойся, пожалуйста… Все уже, все. Не плачь… Ну я прошу тебя!
– С чего ты взял, что я плачу?! – Коваленкова быстро обернулась, сердито посмотрела на Илью из-под челки.
– Ну, я не знаю… Показалось, – несколько оробел Илья.
– Креститься надо! – выпалила Яна, подобрала ППШ и, обойдя курящего Громыко, шагнула в оружейную.
Пережитый ужас все еще клокотал в майоре. Впервые в жизни он столкнулся с тем, что сила огнестрельного оружия, меткость и огневой натиск оказались бессильны, и это напугало его сильнее, чем сам факт оживления трупов и все остальные недавние события.
Громыко необходимо было на ком-нибудь разрядиться, и он решил дать волю чувствам:
– А этот где? Очкарик? Пока мы, значит, тут едва не кончились, он там где-то отсиживался, да? Обосрался, небось, уже?
– Перестаньте! – одернул майора Илья. – Если бы не Зава… не Вадим, неизвестно, чем бы все закончилось. Это ведь он придумал – про бердыш. А сейчас, между прочим, пулемет смазывает и заряжает, потому что там… – Илья кивнул в затянутый пылью конец коридора. – Еще и второй труп имеется!
– А ведь верно, Николай Кузьмич! – граф вновь коснулся плеча майора. – Не желаете совершить рекогносцировку? Что-то мне подсказывает, что наши злоключения далеко не закончились…
Громыко хмыкнул, подхватил укороченный бердыш, воинственно взмахнул им и кивнул:
– Желаю! Пошли…
Предчувствие не обмануло графа. Едва они, по очереди перешагнув через засыпанную каменной крошкой дверь, вошли в круглую комнату, как раздался змеиный шип, и ожившая Трифонова бросилась на них, словно пантера, сжимая в руках одноразовые скальпели из своего медицинского бокса.
В отличие от Гуцула, двигалась она намного уверенней. Торлецкий, шедший вторым, отшатнулся назад, в коридор, а майор, неумело отмахнувшись бердышом, чуть не упал, отлетев в сторону.
– А-а-а, сука! – взревел Громыко, вскочил и тут же с матами рухнул на пол – в левую ногу его точно вонзили раскаленный штырь.
– Что с вами, Николай Кузьмич?! – встревоженно крикнул из коридора Торлецкий.
– Нога! Я ногу сломал, мать ее греб-перегреб! Ожившая врачиха тем временем развернулась и бросилась на лежавшего Громыко, оскалив накрашенный рот.
«Вот теперь точно – пипец!» – подумал майор, выставив бердыш перед собой.
Легко уклонившись от встречи со смертоносным лезвием, Трифонова прыгнула на Громыко, и тот чудом успел откатиться в сторону, к самой стене. Ногу вновь прошила острая боль.
– А-а-а! Помогите! – потеряв остатки самообладания, Громыко уперся плечами в камни, а в голове уже проносились лица детишек, жены, родителей…
Придавив голову майора к полу, Трифонова победно зарычала, а затем неожиданно звонким голосом прокричала на все подземелье:
– Ларец! Отдайте Ларец – и он будет жить!
– Да на, забирай, тварь… – голос Яны раздался совсем близко, на фоне какого-то громыхания и ритмичного металлического треска.
«Пулемет! – догадался Громыко. – Они катят Горюновский станковый пулемет. Там – разрывные пули, эту нечисть разорвет в клочья!» Но радость оказалась преждевременной, в сознании тут же возникла трезвая мысль: «Тебя-то, чудака на букву „м“, теми же пулями и посечет в мелкий винегрет…»
– Ну, ты, сучка, Ларец брать будешь или нет? – снова спросила Коваленкова.
– Внесите его сюда, – ровным голосом сказала Трифонова. Громыко скосил глаза и заметил, что скальпели в руках мертвой врачихи направлены вниз, один явно нацелен на его горло, второй – в живот.
«Порежет. Располосует, как покойника на вскрытии», – некстати подумал Громыко.
За дверью слышалась какая-то возня. Приглушенно хлопнула деревянная крышка, кто-то, кажется Илья, ругнулся.
– Быстрее! – крикнула та, что прежде была врачом Трифоновой, и снова зашипела, жутко, как не шипит ни одно живое существо.
– Несем, несем… Не извольте беспокоиться, сударыня, – сообщил в ответ граф, и в дверном проеме появилась его сгорбленная спина. Торлецкий, пыхтя, нес ящик с Ларцом, с другой стороны ему помогали красные от натуги Илья и Зава.
«А ведь ящик вовсе не такой уж и тяжелый, – автоматически отметил про себя Громыко. – Мы ж с графом его вдвоем отсюда уносили…»
Врачиха выпрямилась, отпустила Громыко и шагнула к ящику.
– Ларец! Покажите Ларец!
– Пожалуйста! Молодые люди, опускаем, – скомандовал Торлецкий, наклонился, ставя ящик на пол, на мгновение полы его черного плаща распахнулись, закрывая Трифоновой обзор, скрипнула крышка…
Спрятанный в ящике пулемет Горюнова зарокотал так, словно рядом запустили авиационный двигатель. Еле уместившаяся под крышкой Яна нажала на гашетку и выпустила первые пули прямо сквозь плащ графа. Круглая комната сразу наполнилась визгом металла, свистом осколков, звоном гильз.
Трифонова попыталась уйти с линии огня, сделав великолепный прыжок в сторону, но ей перебило ноги. Вторая очередь швырнула врачиху к двери на лестницу, а потом Яна просто и методично измочалила тело в синем комбинезоне с надписью «03» на спине до состояния полной деидентификации…
Тишина, наступившая в подземелье после сольного выступления «товарища Горюнова», оглушала сильнее самого громкого шума. Громыко показалось, что ему не просто заткнули уши ватой, а еще и залили их сверху чем-то вязким и звуконепроницаемым…
– Вот теперь точно – все… – донесся до него откуда-то издалека, словно с другой планеты, голос Яны.
Все заговорили разом, обступив майора. Граф принялся осторожно ощупывать его ногу, Илья, весело блестя глазами, совал Громыко в рот сигарету, очкастый Зава потирал пухлые ладони, пытаясь рассказать, как ему пришла в голову такая замечательная идея с ящиком, и только Яна молча смотрела на Громыко и улыбалась…

Глава десятая

В гостиной графа уютно пыхтел электрический самовар. Расположившись под экзотическими трофеями Торлецкого на диванах и в креслах, «истребители зомби», как поименовал всю компанию Зава, предавались релаксации.
Собственно, по-настоящему релаксировали только Громыко, Илья и Яна, распивая на троих пузатую бутылку отличного армянского коньяка из графских запасов.
Торлецкий же, которого алкоголь вообще не брал, и Вадим, отчего-то ставший мрачным и насупленным, несмотря на всеобщее победное настроение, от спиртного отказались и самозабвенно гоняли чаи с баранками.
Громыко блаженствовал. Перелом ноги обернулся прозаическим вывихом, который умелый граф с помощью Ильи и Яны вправил с ловкостью заправского костоправа. Боевое возбуждение последних часов сменилось расслабленностью и некой отупляющей эйфорией.
Закусывая мягкий, ароматный коньяк ломтиками обваленного в сахаре и кофейной пудре лимона, Громыко думал отнюдь не о «Кукловоде», достать которого сейчас стало еще сложнее, чем раньше. И даже не таинственные Пастыри, повелевающие, как выяснилось, чуть ли не всем человечеством, занимали его мысли.
Нет, думал он о вполне банальных, но отчего-то кажущихся сейчас, после пережитой смертельной опасности самыми важными вещах – о жене, о детях, о том, как мало он видится с ними, уделяет времени и внимания.
«Эх, вот бы зима в этом году выдалась нормальная, снежная, морозная! Махнули бы с Санькой и Наташкой на лыжах в Битцевский парк. Деревья все в инее, небо голубое, снег скрипит… А с Галиной хорошо бы в театр сходить, на комедию какую-нибудь… Она бы надела свое черное платье, прическу бы сделала. И смеялась. Я так давно не видел, как она смеется…»
От таких мелодраматических, сентиментальных мыслей Громыко раскис, и только присутствие малознакомых людей удержало его от пьяных слез…

Интердум тертиус 

– Эрри Апид! Почитаемый эрри! – Седьмая спица Великого Круга эрри Габал ворвался в Верхний, вестминистерский кабинет Стоящего-у-Оси, особо не церемонясь, оттолкнул секретаря и захлопнул за собой тяжелую, мореного дуба дверь. 
– Что?! – эрри Апид столкнул с колен смазливую юную негритянку, острые козьи грудки которой покрывали взбитые сливки, мгновенно активизировал Золотой нож, превратив девушку в сонную куклу, и гневно вытаращился на эрри Габала. – Если ваша информация окажется... 
– Ларец! – запыхавшись, Седьмая спица хватанул со стола графин с коньяком, судорожно глотнул и, отшвырнув опустошенную емкость в сторону, прохрипел. – Ларец Желания! Наблюдающие... И-эх! Эрри Удбурд... Ларец Желания обнаружился там, в стране Изгнанников! У него под самым боком... 
Стоящий-у-Оси недоверчиво скривил губы, словно бы собираясь заплакать, боком сел на уголок стола, окинул взглядом кабинет – дубовые книжные шкафы, стрельчатые окна, тяжелый бархат портьер, персидский ковер на полу, наконец, бесстыдно раскинувшуюся на нем чернокожую наложницу... 
В следующую секунду он словно взорвался изнутри, обернувшись стремительным вихрем движений. Золотой клинок в руке эрри Апида развалил на две части старинный викторианский стол, рассек на куски несчастную девушку, искрошил тяжелую тумбу и разнес вдребезги несколько книжных шкафов. 
Миг! – и в кабинете вновь стало тихо, лишь порхали в воздухе обрывки бумаги да шипели взбитые сливки, окрашиваясь растекающейся по ковру кровью. 
– Немедленно... – свистящим шепотом произнес эрри Апид, приблизившись к окаменевшему эр ри Габалу. – Немедленно направить в Москву две... Нет! Три руки ноктопусов! Ларец изъять и доставить сюда! Слышишь, ты?! Сюда!!! 
– Да, эрри... слушаюсь, почитаемый... – Габал хватал ртом воздух, пятясь к двери. 
– Стой! – резкий окрик Стоящего-у-Оси прозвучал, как удар бича. – Я сам пойду с ноктопуса-ми! Я сам возьму Ларец! И если ты, Габал, поможешь мне, то завтра... О, завтра ты будешь властелином мира! 
– Но почитаемый эрри... – Седьмая спица вдруг рухнул на колени. – Дело в том, что наблюдающий, передавший про Ларец Желаний, упомянул о нем в формальном рапорте... 
– Что?! – эрри Апид застыл, наливаясь чернотой. Марвел в виде золотого ножа с длинным лезвием, зажатый в его руке, исказил человеческий облик Стоящего-у-Оси, превратив его в подобие познавших Атис. Эрри Габал беззвучно открывал и закрывал рот, силясь задействовать свой марвел, висевший на груди, но эрри Апид шагнул вперед, занося Золотой нож для карающего удара... 
Он не видел, как за его спиной беззвучно замелькали измерения. Черные многорукие ноктопусы вломились в кабинет, грохоча шипасты ми доспехами, а над ними, стоя на скрещенных клинках, возвышался сам Поворачивающий Круг эрри Орбис Верус. 
Схватка оказалась короткой. Эрри Апид успел повернуться, успел даже нанести удар, расколов панцирь крайнему ноктопусу, но остальные дружно  взяли Стоящего-у-Оси в мечи, и спустя несколько секунд изрубленное тело эрри Апида легло на ковер рядом с останками его наложницы. 
В сумятице досталось и эрри Габалу. Зазубренный клинок одного из гвардейцев Великого Круга на вымахе случайно дотянулся до Седьмой спицы, аккуратно смахнув верхушку черепа. 
Эрри Орбис Верус взвыл с досады, но дело было сделано – и коварный преступник, и его подлый соучастник счастливо избежали наказания, улизнув в объятия Танатоса. 
Поворачивающий Круг отправил ноктопусов через измерения обратно на базу и вызвал в Верхний кабинет теперь уже бывшего Стоящего-у-Оси всех иерархов, весь Внутрений Круг. Быть может, общими усилиями им удастся задержать в пределах этого мира ускользающую память эрри Апида Аксиса и эрри Габала Ориса... 

* * *

Между тем наступило утро. Пресловутый Дмитрий Карлович, тринадцатилетний паренек Митя Филиппов, которого никто, кроме графа, не знал, но о котором Торлецкий отзывался, как об «очень сообразительном, смелом и вообще замечательном юноше», должен был появиться в парке, возле входа в подземелье, где-то в районе одиннадцати.
– В норе у подножия одного из дубов, что растут возле выхода, живет ручной еж, которого Дмитрий Карлович подкармливает. Мы условились, что без четверти одиннадцать я выберусь наверх. Там и произойдет наше рандеву, а затем я вас познакомлю, – сообщил граф. – Сейчас девять. Друзья, дабы не травмировать восприимчивую психику юноши, предлагаю произвести в коридоре и круглой комнате то, что флотские называют приборкой. Волонтеры имеются?
– Я! Я – балан… не, балон… а, баллон! Я – баллон-тер! – Громыко попытался подняться с дивана, на котором возлежал, но граф замахал руками:
– Что вы, Николай Кузьмич! И думать не смейте! С вашей ногой лучше не вставать до вечера. Категорически! И вообще, вам сейчас хорошо бы поспать…
Не сказать, что без колебаний, но майор подозрительно быстро подчинился настойчивым словам Торлецкого и закрыл глаза.
Яна, свернувшись в кресле калачиком, спала уже, как минимум, час. Зава клевал носом, но крепился. Графский чай и, в большей степени, возможность пообщаться с человеком, который был очевидцем всех более или менее значимых событий ушедшего века, удерживали Вадима от засыпания гораздо надежнее, чем литр крепчайшего кофе.
Илья, который все время сычом просидел в углу, лишь изредка приподнимаясь, чтобы налить себе коньяк, молча встал, подошел к Торлецкому, кивнул, мол, я готов.
– Вадим Борисович? А вы составите нам компанию? – граф уставился своими удивительными глазами на сникшего от открывшихся перспектив собирать останки Заву.
– Да, конечно, Федор Анатольевич, – вяло пробормотал он и безо всякого энтузиазма принялся выбираться из-за стола.
Торлецкий подошел к проблеме утилизации останков Гуцула и Трифоновой более чем прагматично. Скрывшись в глубинах кладовой, вскоре он вернулся, неся в руках большие пластиковые пакеты, три пары резиновых перчаток и совковые лопаты типа «БСЛ».
– Ну-с, господа, приступим. Двое держат мешок, один собирает… м-м-м… н у, словом, то, что на полу. Затем меняемся. Возражений нет?
Возражений не было. Илья, натягивая на руки толстые, сработанные на фабрике «Красный треугольник» аж в 1954 году перчатки, с неожиданным и уже подзабытым цинизмом подумал, правда, что упаковка останков в пакеты становится в последние дни его регулярной обязанностью, но вслух ничего говорить не стал. Выпитый коньяк, вопреки обычному, вверг Илью в состояние молчаливой обреченности. Все происходящее он теперь воспринимал не как ужасные события, которые навалились на него, а как общее течение жизни, попросту изменившее свое направление.
«Я – щепка в ревущем потоке. Главное, чтобы меня не вышвырнуло на камни и не сломало о них», – философствовал выпитый коньяк в голове у Ильи. Как ни странно, такая философия вполне устраивала его, и поэтому даже вид отрубленной руки Гуцула со все еще слабошевелящимися пальцами не оказал на Илью ровным счетом никакого эффекта.
Подцепив конечность лопатой, он закинул ее в растопыренный графом и отворачивающимся Завой мешок. «Такова жизнь. Кому-то – палисандровый гроб, а кому-то – пластиковый пакет», – эта мысль настолько понравилась Илье, что он даже решил потом записать ее.
Мало-помалу дело двигалось. Практически все, что осталось от грозного бандитского авторитета Гуцуляка, перекочевало в мешок. На каменном полу осталась лишь буро-голубая засохшая слизь, да валялась в стороне, неподалеку от двери, ведущей в круглую комнату, отрубленная голова с потухшими глазами и изорванным пулями ртом.
Граф и Зава подтащили мешок поближе к двери, Илья, не мудрствуя, схватил голову за ухо, поднял…
– Внимайте, живущие и смертные! Внимайте гласу Удбурда, Основателя Нового Пути!
Низкий рокочущий голос заполнил собой все подземелье. Голова Гуцула, дергая нижней челюстью, заговорила так неожиданно, что Илья отдернул руку, выпустив скользкое ухо.
– Это… Это… Он?! – прошептал Зава, опасливо глядя на откатившуюся к стене голову.
– Боюсь, что да, – Торлецкий нахмурился.
– Живущие и смертные! Ваша дерзость превзошла все пределы, – вновь начала вещать голова. Илья опять вздрогнул. Было в голосе неведомого «Кукловода»-Удбурда что-то манящее, властное и пронизывающее. Таким голосом не говорят, а именно вещают. И не люди, а боги…
– Ларец Желаний, укрываемый вами, все равно будет принадлежать мне! – слова Удбурда падали весомо, словно металлические слитки. – Вы принесете его мне сами, не позднее Часа Козла в место, известное вам как Музей, названный именем нечестивого жившего и смертного Дарвина. Отрок, что вступил в резонансный контакт с Ларцом, проживет ровно до следующего за Часом Козла Часа Ящерицы. Впрочем, если Ларец будет доставлен, возможно, я сохраню ему жизнь. Ваша же участь уже предрешена – вы все станете на Новый Путь, отринете прошлое и будете верно служить мне! И помните – отрок живет только до Часа Ящерицы!
– А вот это видал, падла-а! – раздался вдруг в коридоре громкий крик Громыко. Пошатывающийся майор стоял в дверях гостиной, демонстрируя голове Гуцула неприличный жест, причем не новомодный, американский, а исконно русский, когда одна рука перехватывает другую, сжатую в кулак, у локтя.
– Я сказал, вы слышали… – пророкотала голова и умолкла. Граф Торлецкий стянул перчатки и закрыл ладонями лицо. Зава растерянно переводил взгляд с Ильи на графа, как будто ждал, что кто-то из них сейчас скажет что-то важное.
– Пацана жалко… – Громыко прохромал к голове, занес ногу для удара. – Будь ты проклят, с-сука!
– Не надо! – Илья рванул майора за плечо, оттолкнул в сторону. – Не глумись над мертвыми, это… Это нельзя!
– Тьфу ты! – сплюнув, Громыко заковылял обратно в гостиную, из которой выглядывала помятая со сна Яна, на всякий случай сжимая в руках ППШ.
– Ах, Дмитрий Карлович, Дмитрий Карлович! Не уберег я вас, старый дурак! Втравил, втянул, вовлек… Нет мне прощения! – Торлецкий печально покачал головой.
– Успокойся, граф… – стремительно трезвеющий Громыко вернулся с полпути, хлопнул Торлецкого по плечу. – Давай лучше сядем сейчас все вместе и помозгуем, как пацана выручить…

* * *

«Мозгование» продолжалось уже час. Первым делом разобрались со сроками. Зава припомнил, а Торлецкий, сходив в библиотеку и порывшись в книгах, подтвердил, что Час Козла и Час Ящерицы у древних жителей Скандинавии означали 18 и 19 часов соответственно.
– Сейчас половина десятого, стало быть, у нас в запасе довольно много времени, – успокоившийся Торлецкий расхаживал по гостиной, заложив руки за спину. – Ларец, конечно, придется отдать… Жизнь юноши дороже любого, пусть даже самого магического и удивительного артефактуса…
– Да, но с помощью Ларца этот Удбурд таких дел натворит! – возразил Зава. Илья качнул головой, соглашаясь с другом.
– Кончайте! – раздраженно хлопнул ладонью по столу Громыко. – Дело ясное. Захват заложника, предъявленные требования. Самое поганое, что мы не можем привлечь профессионалов… Слишком многое придется объяснять, и в зависимости от того, как мы сможем ввести наших с Яной коллег в курс дела, нас всех отправят либо в дурку, либо в Бутырку. Думаю, этот безрадостный выбор никого тут не греет.
– Что же остается? – тихо спросила Яна. Она сидела в глубоком кресле, обхватив колени руками, и походила на маленькую девочку, случайно попавшую в общество взрослых мужчин.
– Остается действовать самим, – хмыкнул Громыко. – Возьмем Ларец, отвезем к Дарвиновскому музею, вызовем этого Уд… Ут… козла этого, короче, на переговоры. Придется торговаться. Можно было бы силовой вариант попробовать, но я так понимаю, он там не один, у него зомбей этих может оказаться хоть сотня, хоть тысяча под рукой, да?
– Вы абсолютно правы, Николай Кузьмич, – грустно согласился с майором Торлецкий. – И не забывайте, что он сам, говоря житейским языком, – могущественный маг, владеющий тремя артефактусами Властителей. Марвельные энергии подвластны ему, и я подозреваю, что с их помощью он в состоянии уничтожить не только нас, но и весь город, а то и…
Граф замолчал.
– Короче, делаем так… – Громыко хлопнул себя ладонями по коленям. – Берем пулемет, автоматы, секиру эту перукарнийскую, Ларец, будь он неладен, и едем к Дарвиновскому музею. В группу входят – я, Яна, граф. Парни, вы – на связи и оперативном прикрытии…
– А это еще почему?! – хором возмутились Илья и Зава.
– По кочану! Нет, тут субординация какая-нибудь будет или как?! – взъярился Громыко. – Я – майор милиции, представитель власти, в конце концов! Неподчинение моим распоряжениям – это статья УК, между прочим. Всем все ясно?
– Никакой вы сейчас не представитель власти! – отважно полез в перепалку Зава. – Вы сейчас, с точки зрения закона, – точно такой же преступник, как и мы. И даже хуже, потому что мы – просто граждане, а вы, как вы сами очень точно подметили, – майор милиции! Так что нечего тут распоряжаться.
– Ах ты сморчок сопливый! – Громыко выпучил глаза, лицо его налилось кровью и он заорал, брызгая слюной:
– Да ты хоть понимаешь, на что подписываешься, а?! Ты, молокосос, еще в слове «хер» три ошибки делал, когда я уже таких бизонов брал, что нуте-нате! Если мы впятером пойдем, я вместо того, чтобы пацана спасать, буду всю дорогу вас, щенков, караулить, понимаешь ты это своей бестолковкой, нет?!
– Вы тут не орите, – вступил в диалог Илья. – Насчет боевого опыта, это еще вопрос, у кого тут его больше… А Вадима вы вообще зря обижаете. Если бы не его «бестолковка», мы, возможно, вообще бы сейчас не разговаривали…
Но упрямый Громыко так просто сдаваться не собирался. Он снова принялся орать про непрофессионалов, которые в нашей стране теперь повсюду, и вот от того-то везде и бардак, про тупых юнцов, которые сперва делают, а потом думают, про ответственность и разгильдяйство…
Поскольку граф по-прежнему пребывал в горестной прострации, перепалка между майором, Ильей и Завой могла теоретически длиться сколь угодно долго. Неожиданную точку в ней поставила Яна. Выбрав момент, когда Громыко выдал очередную порцию своих становящихся от раза к разу все более пафосными упреков, а Зава не успел еще открыть рта, она быстро выдала:
– Трищ-м-йор! Р-р-бята! Х-х-р-ош-о-ррать! Все-р-равно-в-се-вместе-п-й-едем!
Громыко с недоумением уставился на Яну, и она добила майора безупречно логичной фразой:
– У-них-ж-т-тачка! Не-п-шком-ж-п-леметку-т-щить!
– В самом деле! – повеселел Зава. – Что вы на это скажете? Или вы хотите везти целый арсенал через всю Москву на метро?
– Так, парни! – Громыко нахмурился. – Раз вам так охота подставить свои шеи – валяйте. Но чтоб потом предъявы не кидали, ясно? И еще: во время самой операции за неповиновение буду карать по законам… да, по законам военного времени, усекли?
– Усекли… – Илья встал, с хрустом размял плечи. – Ну что, паковаться пора, время-то идет.
И они принялись паковаться…

* * *

С трудом растормошив безутешного Торлецкого, Громыко первым делом провел «разведку на местности». Граф, используя свои способности, мысленно ощупал весь парк и сообщил, что, кроме нескольких собаковладельцев, выгуливающих своих четвероногих питомцев, и десятка мам и бабушек с колясками, наверху – ни души. Калачевцы оставили возле места неудачной стрелки наблюдателя и убрались восвояси еще ночью.
Оружие подготовили споро, уложив в пару объемных кофров три оставшихся ППШ, два десятка гранат и кучу патронов. Туда же лег обернутый в холстину бердыш. С пулеметом вышла заминка. Вместе с бронещитком и станиной весил он совершенно неподъемно, да и по габаритам занял бы полсалона «троллера».
Громыко предложил взять Дегтяревский пулемет, но граф решительно отсоветовал – несмотря на харизматичный внешний вид, этот вороненый монстр мог подвести в бою, уж больно часто заклинивало затвор и заедала подача патронов в диске.
Выход придумала Яна. Точнее, даже не придумала, а сделала, поставив мужчин перед фактом. Пока все ходили друг за другом и спорили, она отстегнула бронещиток, отсоединила станину, а к освобожденному пулемету прикрутила скотчем крест-накрест два черенка от саперных лопаток. В итоге получился странный уродец на деревянных сошках, жутковатый на вид, но вполне боеспособный.
Пока оружие, амуницию и покрытый пледом Ларец Желаний перетаскивали к так и простоявшему всю ночь на обочине шоссе Энтузиастов «троллеру», пока Вадим заводил капризную технику, неумолимое время подкатило к часу дня.
Москва жила своей обыденной жизнью. Несмотря на выходной день, улицы города оказались забиты машинами – конец дачного сезона всегда превращал столицу в одну гигантскую, чадящую выхлопными газами пробку.
Желтый джип с трудом продирался через стада разномастных автомобилей, двигаясь на Юго-Запад Москвы. Первый раз надолго встали на Таганке, второй – на съезде с Третьего кольца у Ленинского проспекта.
Громыко, не выдержав всех перипетий езды по столице в начале XXI века, выхватил служебное удостоверение и с громкими матами полез вручную разгонять затор. Наиболее упертых автовладельцев майор окоротил в своей обычной манере – попросту отобрал и выкинул в кусты права, а некоему коротко стриженному гражданину, ни в какую не желавшему притирать роскошную «ауди»-шестерку вплотную к обшарпанной «волге», дал в зубы. Как ни странно, этот аргумент оказался весомее милицейских корочек, и в итоге несколько бестолковой, но весьма бурной деятельности Громыко «троллер» сумел протиснуться между рядами машин и вырваться «на оперативный простор» Ленинского проспекта.
Свернув по команде Громыко с проспекта на улицу Вавилова, Зава за три квартала до пересечения с улицей Дмитрия Ульянова заглушил мотор.
– Ну что, братцы-кролики? – Громыко с переднего сиденья обернулся в салон, скользнул взглядом по лицам Ильи, Торлецкого и Яны. – Готовы? Так, повторяю диспозицию еще раз: подъезжаем к музею, встаем на стоянку. Я выхожу, начинаю прогуливаться поодаль, жду, когда ко мне подойдут. Вы сидите в тачке и не высовываетесь. После того, как ко мне подходят, граф и Илья вылезают и идут следом за мной, Яна и Вадим остаются в машине и охраняют Ларец. Далее действуем по обстановке, в зависимости от итогов переговоров. Всем все ясно? Тогда разбирайте оружие…
Илья раскрыл стоящий у него в ногах баул и принялся доставать оттуда автоматы. Яна размотала укутанный в куртку пулемет, откинула вороненую крышку и заправила ленту.
Торлецкий взял ППШ, задумчиво положил его на костистые колени и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Что-то подсказывает мне, что наши планы окажутся совершенно бесполезными… Я пытаюсь прощупать окрестности, но тут мои способности бессильны. Впереди – словно черная стена, даже не стена, а будто бы купол какой-то. Словом, такие, как Удбурд, играют только по своим собственным правилам и всегда выигрывают…
– Оставить пессимизм! – гаркнул Громыко. – Полезные, бесполезные – время покажет. По-любому: пока не выпьешь, пьяным не будешь.
– Это вы к чему? – удивился Зава.
– Это я к тому, что если хочешь запьянеть, нужно налить и выпить. А просто на пузырь смотреть – без толку. И северный ветер ударил в прибой! Все, поехали, Вадик, поехали…

* * *

«Троллер» не спеша приближался к перекрестку. Серовато-белое здание Дарвиновского музея глыбилось угловатыми формами современной архитектуры на обширной территории, обнесенной невысоким заборчиком. По случаю выходного дня возле стеклянных дверей толпился народ – все больше родители с детьми. Стоянка оказалась плотно заставленной машинами, и в ответ на требовательное бибикание Завы, притормозившего возле шлагбаума, лысый пузатый охранник отрицательно покачал головой, мол, мест нет.
– Вот и встали на стоянку… – прошипел Вадим, задом сдавая к дороге. Громыко сквозь зубы помянул чью-то мать, потом решительно ткнул пальцем в лобовое стекло:
– Вон туда давай. Видишь, там, на углу, несколько машин стоит? Вот к ним и пристраивайся…
Джип, отчаянно тарахтя, проковылял через бордюры тротуара и выехал на мощенную серой плиткой площадь перед музеем. До указанного Громыко угла оставалось всего ничего, каких-нибудь пять метров, как мир вокруг «троллера» вдруг начал удивительным образом меняться.
Голубое небо с рваными белыми облачками стремительно налилось чернотой, но не ночной, со звездами и Луной, а непроглядной чернотой глухого подвала.
Одновременно исчезли, остались за невидимой звуконепроницаемой стеной шум города, крики детворы у музейных дверей, далекое завывание сирены.
Линии, очерчивающие здание музея, поплыли, начали расслаиваться, расступаться, словно бы строение принялось выворачиваться наизнанку, демонстрируя людям свое нутро.
«Так уже было», – подумал Илья, вспомнив, как золотозубый Федька-Саша вел их с Завой по коридорам мифического общежития Фонда Милосердия и Заботы.
– Так уже было! – вслух повторил он свою мысль, а следом за ним ошарашенный Громыко тоже закричал, обращаясь к водителю:
– Вадик, тормози!
Зава резко и слишком сильно надавил на педаль тормоза, джип дернулся и заглох. Тотчас же плывущие линии и плоскости музея рванулись вперед и поглотили «троллер», отгородив его от остального мира. Чернильное небо надвинулось, серые стены обступили джип, огородив ровный восьмигранник, посреди которого из ничего, прямо из воздуха возник низкий каменный стол.
На столе лежал на боку человек, мальчик – глаза закрыты, ноги согнуты, руки подложены под щеку. Если бы не неестественная бледность и страдальчески сведенные к переносице брови, можно было бы предположить, что он крепко и безмятежно спит.
– Дмитрий Карлович! – закричал Торлецкий и принялся открывать дверцу джипа.
– Сидеть! – зарычал Громыко, но граф уже выбрался наружу и, размахивая на бегу ППШ, бросился к лежащему Мите.
– Все на выход, мать его перемать! – майор передернул затвор и выскочил следом за графом.
Илья, сжимая в руках непривычное оружие, следом за Яной покинул «троллер» и огляделся.
Место, в котором они оказались, напоминало декорации ночного кошмара. Сквозь серость шероховатых стен явственно проступали контуры окружавших Дарвиновский музей зданий; через одну из плоскостей Илья разглядел холл музея, снующих туда-сюда посетителей и белое изваяние мегатерия – гигантского ископаемого муравьеда.
Если все это еще как-то можно было объяснить – энергетические поля, силовой купол и другие атрибуты из фантастических романов вполне подходили, то виднеющийся сквозь самую дальнюю стену знакомый Илье и Заве жуткий болотистый пейзаж с готическим разрушенным собором запутывал все окончательно.
Граф, огромными скачками несущийся к неподвижному Мите, вдруг наткнулся на невидимую преграду и упал метрах в трех от стола. Тотчас же поднялся сильный ветер, и отчаянно сопротивляющегося Торлецкого поволокло по гладкому каменному полу обратно к джипу.
Громыко немедленно скомандовал занять оборону, однако обороняться оказалось не от кого. Ветер дотащил разозленного сверх всякой меры графа до «троллера» и мгновенно стих. Наступила ватная тишина, нарушаемая лишь скрипом графской кожанки да пощелкиваниями остывающего двигателя джипа.
Так прошло несколько невообразимо долгих, будто бы резиновых, минут. Напряжение, охватившее всех, достигло высшей точки. Илья чувствовал – и Громыко, и Яна, и граф, и даже мирный Зава готовы сейчас на все, слишком необычным, пугающим, кошмарным казалось происходящее.
– Где это мы? – нарушил тишину Илья. Впрочем, вопрос он задал лишь затем, чтобы как-то разрядить обстановку.
– Это – другое измерение, – неожиданно дал уверенный ответ Зава. – У трехмерного мира шесть граней, у четырехмерного – десять.
– Откуда вам это известно? – зло спросил Торлецкий, оборачиваясь к Заве, но тут все вокруг пришло в движение. Заколыхались призрачные стены, забурлил чернильный мрак над головой.
Удбурд появился неожиданно, но вовсе не так, как думалось Илье. Не было ни яркой вспышки, ни раскатов грома, ни какого-нибудь сиреневого или мертвенно-фиолетового портала, словом, ничего, приличествующего могучему магу и чародею, тем более злому, темному.
Нет, все оказалось весьма прозаичным – из стены рядом со столом, на котором лежал неподвижный Митя, вышел невысокий мужичок в кепке и привычным жестом властно поднял руку, как бы гася поднявшийся гомон.
– Живущие и смертные, дерзость ваша достойна наказания! – уже знакомый голос Удбурда колокольным звоном гулко раскатился окрест. Илья съежился и заметил, что этот – не голос, а, скорее, глас ударил по всем, даже отчаянный Громыко втянул голову в плечи.
– Почему я до сих пор не вижу Ларца у ног своих? – с явной угрозой продолжил между тем хозяин восьмигранного зала. Слова, произносимые им, наливались яростью, и ярость эта лишала воли, гнула к земле, давила, как могильная плита.
– А ху… ху… не х-х-х-о-ошь?… – заикаясь, с трудом вытолкнул из себя Громыко и закашлялся.
– Ты, дерзкий, будешь наказан первым! – прогудел голос, и Илья с ужасом увидел, как у майора зарастает рот! Причем зарастает так, как это бывает с ранами, – губы его вдруг вспучились кровавыми язвами, сомкнулись, желто-бурая сукровица потекла по подбородку, на месте рта образовался отвратительный струп, который моментально покрылся коростой, и через несколько секунд только розовая полоса гладкой кожи напоминала о том, что у Громыко что-то было между носом и подбородком.
Во время всей этой ужасной процедуры он, видимо, отчаянно кричал, вращая глазами, но вместо крика Илья слышал лишь глухое мычание. Яна ойкнула, прикрыв ладошкой рот, затем сцепила зубы и, утвердив свой пулемет на деревянные сошки, принялась устраиваться у левого переднего колеса «троллера». По нахмуренным бровям и совершенно побелевшим от страха и злости глазам девушки стало понятно – ничего хорошего она уже не ждет и готовится, на полном серьезе готовится, подороже отдать свою жизнь.
Глядя на Яну, Илья щелкнул затвором ППШ и присел на одно колено, изготовившись к стрельбе. Зава, лихорадочно протирая очки, пятился задом за джип.
Удбурд, с плохо скрываемым презрением на сером, узком лице внимательно следил за приготовлениями своих противников. Вот он поднял руку в неком многозначительном жесте…
– Стойте! – до этого стоявший в стороне граф решительно шагнул вперед. – Сударь, не знаю, как к вам обращаться, ибо вы вряд ли придете в восторг от звуков имени, коим вас именовал покойный Гуцул… Не лучше ли договориться, как цивилизованные люди? Мы отдаем вам Ларец, вы передаете нам мальчика…
Странные булькающие звуки заполнили собой все помещение. Закинув голову, Удбурд смеялся.
– Ты, случайно прикоснувшийся к силе! Глупость твоя не уступает глупости живущих и смертных! Кто сказал тебе, что я согласен на обмен? Условия мои были таковы – отрок умрет, если вы не доставите мне Ларец! Но я ни разу не обмолвился, что отдам вам его!
– Да, но как же… – начал граф, но хозяин восьмигранного зала перебил его яростным гулким криком:
– Довольно! Я слишком долго ждал! Ларец! Немедленно, или вы познаете, что такое гнев сотворившего Новый путь!
Громыко, мыча от боли, замахал руками, пытаясь что-то объяснить своим спутникам. И тут Яна, закусив заплетенные в косичку волосы, как матрос – ленточки бескозырки, нажала на гашетку пулемета.
«Товарищ Горюнов» загрохотал, посылая длинную очередь. Веером разлетелись блестящие гильзы. Невидимый щит, которым загородился хозяин зала, покрылся вспышками от разрывов пуль, запели рикошетящие осколки.
– Вы сами выбрали свою участь! – проревел Удбурд, поднимая руки в зловещем карающем жесте. Пулемет тут же смолк, Яна завалилась на бок, дергаясь в судорогах, Торлецкий заскрежетал зубами, сделал шаг вперед, но тоже рухнул, в падении завертевшись волчком. Рядом с ним упал вскинувший автомат, но так и не успевший выстрелить Громыко.
«Вот и все, сейчас и меня скрутит», – понял Илья и удивился, что не ощущает ни страха, ни ужаса. Все чувства умерли, он словно сам стал ожившим мертвецом – без эмоций, без мыслей…
Удбурд тем временем звучно пропел несколько слов на непонятном никому языке и взмахнул невесть откуда возникшим в его правой руке коротким бронзовым жезлом, больше всего напоминающим рукоять меча без крестовины и клинка.
– Есть! – неожиданно завопил Зава. Илья скосил глаза на друга и все так же равнодушно отметил, что тот, сорвав с переносицы очки, весело приплясывает на месте, торопливо вскрывая какую-то светлую металлическую коробочку или, скорее, табакерку.
Крак! – крышка табакерки откинулась, и Вадим тремя пальцами принялся извлекать из нее щепотки белого порошка, щедрыми движениями сеятеля разбрасывая его вокруг себя.
Тотчас же все изменилось. Сладковатый запах ударил Илье в нос, белый порошок вопреки всем законам физики завис в воздухе и начал окутывать восьмигранный зал белой пеленой. Через мгновение вокруг уже бушевала настоящая метель.
Под ее натиском истончился и бесследно исчез слабо светящийся голубым силовой щит, стены зала стали совсем прозрачными, а чернильный мрак, колыхавшийся над головой, начал сереть.
– Не-е-ет!!! – от громогласного вопля Удбурда Илья упал на колени, правая фара «троллера» взорвалась брызгами осколков, а Зава на мгновение застыл с очередной порцией порошка в руке.
Сотворивший Новый путь резко повернулся и одним длинным прыжком, вызвавшим бы зависть у олимпийских чемпионов, оказался у дальней стены, за которой виднелась болотистая пустошь и руины.
Поверхность стены пошла радужными волнами, Удбурд шагнул в нее, словно в воду, оказался по ту сторону и бросился бежать по болотине, расплескивая лужи.
– Стой! Именем Великого Круга – стой!! – завизжал Зава. Сунув табакерку с порошком в карман, он завертел головой, и Илья, поймав его взгляд, содрогнулся – глаза друга ярко светились знакомым изумрудным светом!
– В машину, быстро! – Зава сориентировался, рванул дверцу джипа. – Пулемет, Илюха, возьми пулемет! Быстрее!
Двигаясь, как заведенная кукла, Илья нагнулся, отодвинул в сторону неподвижное тело Яны, поднял тяжелый пулемет и залез на переднее сиденье.
«Троллер» взревел и, шлифуя колесами гладкий камень пола, рванулся вперед. Расстояние до дальней стены зала он преодолел в мгновение ока, и последнее, что увидел Илья, обернувшись, – парализованные волей Удбурда люди зашевелились, а мальчик, лежавший на низком столике, сел и принялся ожесточенно тереть глаза.
– Зажмурься! – крикнул Зава, впечатывая педаль газа в пол. Джип влетел в радужную стену, и вокруг засияли нестерпимо-яркие сполохи огня. Илья зажал глаза руками, выронив пулемет, который больно ударил по ноге…
– А-а-а-га! – торжествующе заорал Зава, отчаянно крутя баранку. – Тебе не успеть, Изгнанный! Тебе не успеть!
Илья открыл глаза и огляделся. «Троль» на полной скорости, подпрыгивая на кочках, несся по пустоши, широкими колесами расшвыривая во все стороны грязь. Беглец маячил метрах в ста впереди, не по-человечески быстро удаляясь от своих преследователей. Илья подивился тому, как он успел убежать так далеко, и тут же понял – чувства возвращаются, он снова становится нормальным человеком.
– Вадька, что происходит? Что у тебя с глазами?! – крикнул он другу, но Зава отмахнулся:
– Потом, Илюха, все потом! Если он добежит до руин… Ах, как же они просмотрели… Как я не догадался?! Это же собор в Ковентри! Марвелы Изгнанного все это время были под самым носом у Великого Круга! Он просто соединил измерения и разное время…
– Что? Что такое Великий Круг? Зава, объясни! – не унимался Илья, но тут джип так тряхнуло, что он подлетел вверх, таранил головой потолок и на какое-то время отключился.
В себя Илья пришел спустя несколько секунд, но эти секунды оказались очень важными. «Троллер» лежал на боку в нескольких десятках метров от развалин собора. Удбурд маячил возле выщербленной стены, Зава, прихрамывая, бежал за ним, но было ясно, что он не успевает перехватить беглеца.
Илья торопливо выбрался из машины, морщась от тупой боли в затылке, выволок пулемет, пристроил его на кочке, почему-то перекрестился и поймал в прорезь прицела серую фигурку Удбурда, уже почти добежавшего до пролома в стене.
– Он – не человек! Не человек! – громко сказал сам себе Илья и нажал на гашетку.
Пулемет загрохотал, стена рядом с Удбурдом покрылась выбоинами, полетело кирпичное крошево.
– Не-до-лет… – процедил Илья, чуть опуская ствол, и вновь нажал на гашетку.
Он опоздал буквально на секунду. Вторая очередь в брызги разнесла кривоватый ствол засохшего дерева, оббила кирпич по краю пролома, но Удбурд, проявив чудеса ловкости, успел шмыгнуть в дыру, под защиту стен разрушенного собора. Илья досадливо чертыхнулся, взвалил пулемет на плечо и потрусил по раскисшей земле следом за Завой.
Вадим тем временем достиг руин и сунулся в пролом, на ходу вынимая из кармана свою удивительную табакерку. То, что случилось потом, повергло Илью в глубокий шок – из дыры на Заву бросилось не менее десятка жутких созданий. Наполовину люди, наполовину крысы, они мгновенно окружили своего врага, оттесняя его от собора.
– Илюха, скорее! Отвлеки их, а то будет поздно! – крикнул Зава, пыля белым порошком во все стороны. Вновь вокруг него закружилась странная метель, но на крысолюдей, похоже, она действовала слабо. Пронзительно пища, они смыкали кольцо, уже разевая пасти с желтыми кривыми зубами.
Илья остановился, рухнул между кочками, угодив в неглубокую лужу, утвердил пулемет меж невысокой пожухлой травы и, почти не целясь, – некогда – начал стрелять.
Первая очередь прошла метра на полтора выше крысолюдей, вторая взрыла землю у их ног. С третьего раза Илье удалось завалить двух монстров и отсечь от Завы остальных.
Больше всего сейчас пулеметчик боялся задеть своего странно преобразившегося друга, и когда тот скрылся в проломе, Илья облегченно вздохнул и принялся спокойно, как в тире, расстреливать мечущихся вдоль стены серых уродов.
Лента кончилась чуть раньше, чем живые мишени. Последний слуга Удбурда, отчаянно завывая, со всех лап улепетывал куда-то в сторону подернутых сизым туманом дальних холмов. Илья сплюнул, поднял пулемет и двинулся к собору.
Внутри руин, некогда, судя по всему, бывших весьма величественной постройкой, в напряженных позах стояли друг против друга Зава и Удбурд. Вадим сжимал в руке короткий, вычурный, скорее всего, ритуальный кинжал, а его противник, крепко зажав в оскаленных зубах уже знакомый Илье бронзовый жезл, поднял над головой небольшую темную чашу, покрытую патиной, и блистающий серебром изящный череп.
Разглядывая Удбурда вблизи, Илья понял, что в его облике осталось очень мало человеческого. Серая кожа, горящие мертвенной зеленью глаза, острые, высохшие, как будто пергаментные уши, длинные костистые руки…
Впрочем, друг детства Вадим Завадский сейчас выглядел не лучше. Помимо уже замеченных Ильей изумрудных глаз, изменения коснулись всего внешнего вида Завы. Кожа его приобрела странный бронзово-коричневый оттенок, голова пугающе увеличилась, нос стал плоским, а меж тонких черных губ то и дело проскальзывал раздвоенный змеиный язык.
Противостояние двух Пастырей (а то, что Зава – Пастырь, Илья понял, еще когда мчался рядом с ним в «троллере»), видимо, достигло апогея. Воздух вокруг них начал искриться, тонкий звон сверлил уши, а битый кирпич под ногами Завы и Удбурда сам собой принялся крошиться, превращаясь в пыль.
– Именем Великого Круга – подчинись! – каким-то утробным голосом прогукал Зава, делая шаг навстречу противнику. Тот отшатнулся назад, в зеленых светящихся глазах промелькнула растерянность, тут же сменившаяся страхом.
– Новый Путь! – зашипел Удбурд, резко согнулся пополам, поставил чашу на землю, освободившейся рукой вытащил изо рта жезл и резко ударил им по запылавшему ярким светом черепу!
Нестерпимая вспышка ослепила Илью, порыв воздуха, напоминавший взрывную волну, швырнул его на землю. Зава застонал, прикрывая глаза, и выбросил вперед руку с кинжалом. Сияние померкло. На том месте, где только что стоял скрючившийся Удбурд, Илья сквозь пляшущие в глазах черные пятна различил лишь лежащие расколотую чашу и сломанный пополам жезл.
– Проклятье!! – Зава, враз утратив все свои нечеловеческие черты, подскочил к артефактам и в отчаянии повернулся к лежащему Илье. – Он ушел, ушел по измерениям! А, черт! Скорее, Илюха, скорее!
– К-куда с-скорее? – заикаясь, спросил Илья, с трудом поднимаясь.
– Назад, в Москву! Он активизировал своих мертвецов! Всех, все двадцать дивизий!
Зава бросился к пролому, на бегу засовывая свой странный кинжал в неприметные кожаные ножны, прилаженные под мышкой на манер пистолетной кобуры. Илья поспешил за ним.
Выбравшись из развалин, друзья замерли. Там, откуда некоторое время назад приехал джип, тусклый серый прямоугольник, соединяющий измерения, наливался непроглядной, аспидной чернотой.
– Не может быть! – вновь застонал Зава. – Все хуже, намного хуже…
– Что? Что?! – на бегу крикнул Илья, еле поспевая за несущимся гигантскими прыжками Вадимом.
– Удбурд соединил марвелы и поднял всех! Понимаешь, всех мертвецов Москвы и окрестностей, когда-либо умиравших там! Это – смерть всему живому! Сейчас такое начнется!..

* * *

Добежав до джипа, Зава выхватил свой кинжал, взмахнул им, рисуя в воздухе круг, ухватился рукой за подножку и одним движением поставил многострадальный «троллер» на колеса. Забравшись за руль, он завел двигатель и развернул машину.
Запыхавшийся Илья влез в салон, свалил тяжелый пулемет на заднее сиденье, повернулся к другу, оказавшемуся вдруг вроде как и не человеком:
– Э-э-э… Слушай, даже не знаю, как к тебе теперь обращаться!
– Да не глупи, Илюха, я – тот же, просто… Просто, когда Великий Круг Пастырей выбирает достойного, отказаться ты не можешь.
– То есть, ты – не доброволец? – с иронией спросил Илья, ухватившись за сиденье – джип с ревом развернулся и изо всех своих лошадиных сил помчался по болотине обратно.
– Добровольцев даже в КГБ не брали, – прокричал ему в ответ Зава.
– И давно ты… у них?
– Когда меня выбрали, ты в армии был!
– Ого! И до кого дослужился за это время? Небось, не ниже подполковника? – Илья уже откровенно подначивал друга, Завины недоговорки злили его, и вообще он ощущал себя обманутым, вот только никак не мог понять, в чем.
– Я – всего лишь Наблюдающий Второй ступени с правом вмешательства.
– Ага, агент, значит… Пятая колонна! А папахен твой догадывается, кстати говоря, о Пастырях догадывается. А вот что сынок его – засланец…
– Прекрати нести чушь! – взъярился наконец Зава. – Нам надо не пикировкой сейчас заниматься, а думать, что делать. Вместе думать! Энергетические поля, задействованные марвелами Удбурда, продержатся без подпитки полчаса максимум. За это время в Москве, думаю, вообще не останется живых, понимаешь? А потом нас всех выкинет из четвертого измерения обратно, и тогда нам тоже придет конец…
– Но у тебя же есть эти… марвелы! Ножик, коробочка с порошком! – Илья вдруг понял, что кажущееся могущество Завы весьма иллюзорно, и Наблюдающий Второй ступени отчаянно боится того, что должно произойти.
– Кинжал Отрешения – марвел, действующий только против Пастырей, он разрывает их связи с энергетическими полями. Белая Пыльца – это вообще марвел низшего уровня, она снимает напряжение поля. Против Жезла и Чаши я бы смог побороться, это тоже – низшие марвелы, а вот Череп… Это – очень могущественный марвел, с его помощью в свое время оживили Рудольфа Гесса и поставили его под контроль Пастырей, изменив весь ход Второй мировой войны. Удбурд был изгнан из Великого Круга за свои людоедские теории, но никто не предполагал тогда, что он сумеет прихватить не только Жезл и Чашу, но и Череп. И уж точно никто не мог предугадать, что он сможет скомпоновать марвелы. Удбурд – в некотором роде гений, и чтобы противостоять ему, нужен кто-то из Великого Круга, причем с высшим марвелом! А я же – Наблюдающий! Я даже не способен открывать проходы между измерениями!
В голове у Ильи царил полнейший раздрай. Из всех объяснений Завы он понял только, что ситуация, как говорится, вышла из-под контроля.
– Вадька, а ты можешь вызвать этих своих… из Великого Круга? Как вы связь поддерживаете? Телепатически?
Джип подбросило на очередной кочке. Зава, вцепившись в руль, зашипел, бросил «троллер» в сторону. До черного прямоугольника, соединяющего измерения, оставалось метров двести.
– Не говори ерунды! Россия – это страна Изгнанных. Тут действуют иные законы, чем в государствах, управляемых Пастырями! И энергетика тут, к слову, совершенно другая! Это – царство Хтоноса! А с Великим кругом связь осуществляется обычным образом – телефон, электронная почта, факс… Так что сейчас нам никто не поможет, понимаешь?!
– И что нам тогда делать? – Илья почувствовал, что его начинает трясти.
– Думать! – прокричал Зава, чуть скинул скорость, и джип влетел в восьмигранный зал, лихо затормозив возле каменного стола.
Торлецкий, Яна, по-прежнему немой Громыко и Митя бросились к «троллеру».
– Все вопросы потом! – сразу огорошил их Зава, выбираясь из джипа. – Значит, ситуация такая: жить нам всем осталось минут двадцать-двадцать пять от силы. А потом то, что сейчас творится за стенами, в обычном, трехмерном мире, придет сюда… У кого-нибудь есть какие-нибудь здравые мысли?
Ответом ему было угрюмое молчание. Илья тем временем огляделся. Зал сильно изменился. Черный колышущийся потолок приблизился, и теперь до него можно было достать рукой. Стены стали совсем прозрачными, и сквозь них отчетливо виделись пустые, почему-то сильно замусоренные улицы Вавилова и Дмитрия Ульянова. Брошенные автомобили с открытыми дверцами, остановившийся на перекрестке трамвай…
И вдруг Илья с ужасом понял, что разноцветный мусор, в изобилии покрывающий проезжую часть и тротуары, это – человеческие останки. Его замутило. В этот момент из двора крайнего к перекрестку дома вышло настолько кошмарное существо, что Илья не смог сдержать вопля ужаса.
По улице грузно шагал скелет мамонта, на его левом бивне, окрашенном красным, боком висело пробитое насквозь человеческое тело.
На крик Ильи все обернулись. Митя всхлипнул и, закрыв глаза, сел на пол. Торлецкий присел рядом с ним, забормотал что-то утешительно.
Громыко, яростно мыча и отчаянно жестикулируя, попытался что-то объяснить Заве. Яна, стоявшая сбоку, «перевела», как смогла, эмоции своего шефа:
– Пока вы там этого деятеля гасили, тут такое началось! В музее все экспонаты – кости, шкуры, скелеты – ожили, посетителей на части порвали за несколько секунд, потом за людей на улицах принялись… И еще серый пепел…
– Что за серый пепел? – оторвался от созерцания уходящего вдаль скелета мамонта Зава.
– Не знаю… Туча прямо налетела, накрыла все. Стекла в домах повылетали сразу, и все, никого живых не осталось. Даже деревья и трава…
Тут Илья обратил внимание, что тополя, растущие вдоль тротуаров, стоят совершенно голые, без коры и листьев, да и травы нигде не видно, повсюду лишь серый асфальт и черная земля.
– Вадим Борисович! – неожиданно проскрипел Торлецкий. – В других районах города то же самое?
– Думаю, да чего там, уверен, что да… – Зава сгорбился, присел на капот джипа. – Серый пепел… Подозреваю, это – прах. Прах кремированных людей и животных. Если от восставших из мертвых еще как-то можно отбиться, то от праха спасения нет никому…
– И что же, все?! – крикнула Яна. – Нам никто не поможет?! А эта зараза потом пойдет дальше?! У меня мама в Смоленске…
Она заплакала. Громыко подошел к девушке, обнял, погладил по волосам…
Неожиданно стены восьмигранного зала засверкали вспышками, а потом в них, словно в каком-то адском калейдоскопе, замелькали картинки московских улиц и площадей.
– Напряжение поля падает, – равнодушно прокомментировал это событие Зава. Остальные, не в силах отвести глаза, смотрели на убитый самой восставшей против жизни смертью город…
Толпы оживших мертвецов брели по улицам, снося лавиной тел брошенные машины. На некоторых сохранилась одежда, кое-где мелькали вполне человеческие лица недавно погребенных, но в основном это были коричневые, истлевшие скелеты – черные провалы глазниц, щербатые, вечно оскаленные желтые зубы, лишенные плоти костистые тела.
Илья сквозь вязкий туман апатии, охватившей его, сумел найти силы удивиться обилию лошадиных, коровьих, собачьих, кошачьих, крысиных скелетов, сплошной массой катящихся по городу. Впрочем, спустя мгновение он понял, что растущая столица в свое время попросту поглотила огромные скотомогильники прошлых веков, и ныне на их месте стоят спальные районы, в которых сейчас уже не осталось ни одного живого человека.
Гигантский город сотнями лет хоронил своих мертвецов. Старые кладбища ровняли с землей, на их месте возводили дома, прокладывали улицы, а мертвые тихо спали в земле, дожидаясь своего часа. И вот – дождались…
Спасения не было никому. Власть, деньги, связи – все это в одно мгновение перестало быть надежной защитой для своих обладателей. А вскоре перестали быть и они сами…
Их не спасли ни бронированные стекла и двери офисов и квартир, ни грозная вышколенная охрана, ни спецмашины, ни дорогие охранные устройства, ни бункеры, ни секретные ветки метро. Жильцы элитных многоэтажных комплексов Юго-Запада столицы были растерзаны мертвецами так же споро и беспощадно, как и обитатели ветхих пятиэтажных хрущовок на Каховке. Смерть уравняла всех.
Был момент, когда над гибнущим городом вдруг поплыл колокольный звон, – кто-то из священников понял, что настал Судный день, но вскоре колокола смолкли, а через несколько минут не стало и звонаря…
Над крышами Москвы жуткой ожившей свинцовой тучей носился серый пепел сожженных. Изредка туча выбрасывала к земле чудовищные хоботы смерчей, и они мчались по улицам, уничтожая все на своем пути.
В какой-то момент одна из восьми стен показала, как такой вот серый смерч тащит по проспекту лежащий на боку «зил»-фургон. Оранжевая будка с красной полосой и надписью «Аварийная служба связи» скрежетала по асфальту. На крыше будки даже с такого расстояния отчетливо читались две надписи, специально, видимо, сделанные там, чтобы простые горожане их не видели: давняя, написанная при помощи баллончика и ставшая уже традиционной – «Стань Иным!», и более новая, выведенная белой краской: «Хай живе Ющенко!» «Вот она, „оранжевая революция“ по-русски», – отрешенно подумал Илья.
…Завороженные и парализованные картинами гибели огромного мегаполиса, они молча наблюдали за стенами восьмигранного зала, превратившегося в последний в истории столицы кинотеатр.
Неожиданно одна из стен-экранов замигала и стала непрозрачной, приобретя естественный цвет штукатурки, которой был покрыт снаружи Дарвиновский музей.
– Вот и все… – прошептал Зава. – Энергия иссякла. Будь ты проклят, Удбурд! Вовеки!
И тут с ревом разомкнул окровавленный рот Громыко. Брызгая сукровицей, он заорал, потрясая автоматом:
– Идиоты! Мать вашу так и растак! Ларец!! Скорее – доставайте Ларец!!
– Ч-черт! – Зава вскинул голову. – А ведь верно! Как же это я…
Он бросился к багажнику джипа, на ходу крикнул:
– Илюха, помогай!
Стены зала исчезали одна за другой. Чернильный потолок таял на глазах и сквозь него уже просвечивало серое сентябрьское небо. Холодный ветер принес отвратительный запах тлена, заполнивший город, и Яна судорожно закашлялась.
Илья, Граф, Митя, Яна сгрудились возле «троллера», помогая Заве достать завернутый в ткань Ларец Желаний.
– Ну, Дмитрий, давай! – Громыко хлопнул мальчика по плечу.
– Стоп, стоп! – Зава предостерегающе поднял руку. – Желание должно быть сформулировано четко и идти от самого сердца! Сделай нас Пастырями, членами Великого Круга, слышишь? Тогда мы сможем спастись сами, спасти страну и весь остальной мир! Давай, сосредоточься! Ну!
Митя сжался в комок, положил руку на неожиданно теплую поверхность Ларца. Искусно выполненные в металле фигурки, покрывающие его крышку, казалось, ожили под его прикосновением, зашевелились, перетекая друг в друга…
– Я хочу… – запинающимся голосом начал Митя. – Я хочу… Чтобы…
С запада, из-за высоких крыш окружавших музей домов, появилась смертоносная туча ожившего праха. Многоголосый вой накрыл все пространство вокруг, и одновременно с этим вдали, со стороны Профсоюзной улицы, показались несущиеся сплошной стеной мертвецы. Смерть, почуяв живых, направила на их истребление все свои легионы.
– Скорее, Дмитрий Карлович! – Торлецкий чуть толкнул мальчика в плечо. – Скорее! Через несколько секунд они будут здесь!
«Мама! Ба, Де, отец… Самойка, Старый Гном… – неожиданно пронеслось в голове у Мити. – Мы станем какими-то Пастырями и спасемся. А они? А все остальные? Их уже нет и никогда не будет?»
Ревущий в небе пепел сожженных бросился в атаку, устремив к замершей на площадке возле музея группке людей свои серые щупальца. Мертвецы уже ворвались на автостоянку и, потрясая обезображенными тленом руками, принялись огибать здание музея с двух сторон, торопясь первыми добраться до живой плоти и потушить последние искорки жизни в городе.
– Ну!! – не выдержал и Громыко. – Давай, пацан! Давай!
– Я хочу… Я хочу, чтобы все мертвые на Земле вернулись обратно, а все живые снова стали живы! Чтобы все стало, как было! – дрожащим голосом решительно выкрикнул прямо в налетающую на них волну серого праха Митя и зачем-то топнул ногой, словно ставя точку…

Эпилог

Прошел месяц. Осень окончательно вступила в свои права. Холодные тоскливые дожди смыли последние воспоминания о лете. Голые деревья, лужи, серое небо, заклеенные в ожидании грядущей зимы окна домов…
Москва жила своей размеренной жизнью, и никто в многомиллионном городе не догадывался, что жизнь эта была заново подарена людям волею тринадцатилетнего мальчика и мощью древнего артефакта.
Первое воскресное октябрьское утро выдалось неожиданно морозным. Лужи сковало хрусткой ледяной корочкой, над москвичами и гостями столицы вился парок, а дымы заводов и ТЭЦ налились мощью, стали плотными и походили на огромные, бугристые, неровные сталактиты, свисающие с неба.
Илья, спешащий в Терлецкий парк, по дороге вспоминал свой разговор с Завой, состоявшийся в аэропорту. Вадим улетал в Лондон, «на ковер» к своему начальству. Он выглядел подавленным и хмурил свои детские бровки. Поодаль стояли супруги Завадские, чрезвычайно гордые за свое чадо – по офицальной версии, Заву пригласили в Лондонский социологический центр на собеседование как потенциального сотрудника.
– Что ж ты так долго шифровался-то, а? Штырлиц ты наш закордонный… – по-прежнему злой на друга, Илья не упускал возможности упрекнуть его. – Вот сказал бы сразу, что ты – великий маг и чародей…
– Я – не чародей… И не шифровался, – буркнул Зава, оглянулся и потащил Илью на улицу, вроде как на перекур – до начала регистрации оставалось еще минут десять.
На улице, у стеклянных дверей аэровокзала они остановились. Илья вытащил сигареты, прикурил, но тут тихоня Вадим вдруг схватил его за грудки, оттащил в сторону, припечатал к шершавой стене и свистящим голосом, еле сдерживая ярость, выпалил:
– Ты ни-че-го не понимаешь, понял! Я – не Пастырь, я – Наблюдающий, понял! Это – разница, понял! И наблюдаю я вовсе не за Изгнанными, куда уж мне! Они, хоть и изгои, но Пастыри! Элита, если хочешь. Но Россия – страна Изгнанных не случайно! Потому что здесь… Хтонос!
Слово это, зловещее и какое-то темное, тяжелое, Илья от Завы уже слышал, когда они мчались на «троллере» по вересковой пустоши.
– Ну и что это за зверь такой? – угрюмо спросил Илья. Вадим, вдруг успокоившись, устало махнул рукой, сгорбился, привалился к стене:
– Это – долгая история. Вернусь – расскажу. Просто поверь мне: я ни сном ни духом не знал про Удбурда и его планы, когда мы шли по следу Кости! Ожившие растения, иначе говоря витофлорусы, штучки с покойниками, крысы величиной с собаку – это все характерные признаки активности хтонических тварей! Кто ж знал, что Удбурд так ловко маскировался… Помнишь, я железяки с собой таскал? Так вот – твари хтоноса боятся железа. Не все, конечно, только низшие, но все же… Ну, теперь ты мне веришь?
– Не знаю… – Илья выкинул окурок, посмотрел другу в глаза. – Хотел бы, но после всего… Да еще Удбурд этот. Ты хоть скажи – твои Пастыри его найдут?
– А никто и искать не будет, как я понял, – Зава горько вздохнул. – Понимаешь, иметь такого могущественного и хитрого Изгнанного в царстве Хтоноса для Великого Круга – это очень важно. Случись прорыв – Удбурд сумеет остановить его.
– Ну да, станет он упираться… – недоверчиво протянул Илья.
– Станет! – уверенно ответил Зава. – Иначе твари Хтоноса погубят его. Пастыри и твари Хтоноса – антагонисты. Точнее, у них разные энергетические источники силы.
– Так, час от часу не легче. Стало быть, несмотря на то, что этот выродок оживлял наших мертвецов и глумился над ними, едва не уничтожил Москву и готовился уничтожить весь мир, его все равно простили, потому что он – удобная затычка для дырки, через которую наружу лезут эти… твари… Котоноса?
– Хтоноса. Ты не понимаешь, Илюха, о чем говоришь. Хтонос – это мрак, это… Вот я вернусь…
– Погоди, погоди! – Илья схватил друга за рукав. – Меня не это сейчас волнует. Ты только скажи мне – Удбурд может снова заняться тем же?
– Хм… Ну, чисто теоретически – да! – Вадим скривился.
– Ну хороши же твои Пастыри! Заслали к нам этого урода, он тут что хочет, то и воротит, а мы, люди, страдай? И все это лишь потому, что, случись какой-то мифический прорыв, Удбурд защитит нас от тварей…
– Ты опять не понял. Он не будет защищать ВАС! Он будет защищать себя – и всех Пастырей…
– Да это не Хтонос, это Пастыри твои – твари самые настоящие! – заорал разозлившийся Илья, размахивая руками.
– Нет, Илюха. Они – не твари. Они – Пастыри, и этим все сказано. Кстати, им сейчас вообще нет дела до России, у них внутренняя замятня какая-то была, нас, Наблюдающих, не посвящают, понятное дело, но я знаю, что место Стоящего-у-Оси ныне вакантно. А что касается Хтоноса и исходящей от него опасности… Вот я вернусь и покажу тебе спящее кубло под проспектом Вернадского. Может быть, тогда ты все поймешь… – тихо сказал Зава и, вскинув руку, посмотрел на часы. – Ну, пора! Пойдем…

* * *

Дорожки Терлецкого парка высеребрил иней, и редкие прохожие, случайно или по нужде своих четвероногих питомцев заглянувшие сюда, торопились скорее вернуться домой, в уютное тепло. По безлюдному парку гулял осенний знобкий ветерок, и никто не обратил ровным счетом никакого внимания на странную троицу, прогуливающуюся по пустынной аллее парка вдоль пруда. Высокий старик в широкополой шляпе, крепкий рослый парень в пальто и худенький подросток, натянувший вязаную шапочку на самые глаза. Их негромкий разговор слышали разве что облетевшие липы и дубы…
– Федор Анатольевич, меня все же тревожит Удбурд. Что говорит ваше внутреннее зрение? – Илья закурил, грея озябшие руки огоньком сигареты.
– Ну, зрением я бы это все же называть не стал, – проскрипел Торлецкий. – Однако после того ужасного дня, когда уважаемый Дмитрий Карлович фактически спас весь город, а может статься и весь мир, никаких проявлений марвельных энергий я не ощущаю. Даже то, что осталось от Ларца, совершенно мертво – это просто очень большой, но вполне обычный слиток платины. А почему вы спросили?
– Вадим еще тогда, в четвертом измерении, сказал мне, что Череп, которым владеет Удбурд, – марвел высшего ранга. Жезл и Чаша погибли, но Череп остался, и он в руках этого… деятеля. Я понимаю – это смешно, но мне снятся жуткие сны. Раньше это была война, ребята из нашего взвода… А теперь какие-то подземные лабиринты, уроды и монстры с человеческими лицами, мертвые люди. И Удбурд. Как будто он глядит на меня из огня и хохочет…
Как я понял со слов моего друга, в странах, процветающих под патронажем Пастырей, Удбурд и еще, как минимум, три десятка Изгнанных, живущих в России, вне закона, туда им дорога заказана. Стало быть, никуда ему не деться, он тут и вряд ли будет сидеть без дела. Зава… Вадим в аэропорту успел сказать мне, что получена информация от Наблюдающего из Поволжского региона – там зафиксированы всплески хтонической энергии. Этот загадочный Хтонос, на котором мы, оказывается, живем, точно на спящем вулкане… В общем, мне кажется, что плохих новостей и событий нас в ближайшем будущем ждет немало…
– Я тоже… – глухо проговорил Митя, вжимая голову в воротник куртки.
– Что – «тоже»? – напрягся Илья.
– Тоже вижу сны… Нехорошие. Страшные.
– Э, друзья мои! – решительно хлопнул в ладоши Торлецкий. – Ваше нынешнее угнетенное состояние вполне объяснимо. Пережив такие события, вы, люди молодые, получили психологическую травму. Вам необходимы покой, положительные эмоции, расположение друзей и близких. Пойдемте-ка обратно, в мои апартаменты. Мадемуазель Яна и господин майор, я чувствую, уже на подходе. Пока согреется самовар, пока то да се…
Свернув на боковую дорожку, троица стала удаляться прочь от пруда, и никто из них не видел, как на ствол поваленного дерева влезла скрывавшаяся до этого в густом пожелтевшем бурьяне огромная, размером с крупную кошку, крыса.
Красные злые глазки проводили людей долгим злобным взглядом. Оставив на мокром трухлявом стволе следы острых когтей, тварь соскочила на землю и, стремительно уменьшаясь в размерах, помчалась прочь из парка…

Москва, ноябрь 2004 г.